«Я не Лавр»

Почетным гостем Пушкинского театрального фестиваля, проходившего в Пскове в конце сентября, стал обладатель премии «Большая книга» Евгений Водолазкин, спектакль по роману которого был поставлен на сцене псковского драмтеатра. Он рассказал, как пришел к вере, почему не считает возможным кого-то учить, и как относится к сравнениям с Умберто Эко. Полный текст интервью — на сайте «АиФ-Псков».

«Меня колбасило, я просто ушел в штопор»

- В тот момент, когда со мной все это происходило, меня колбасило, я просто ушел в штопор. Но, видимо, я дошел до дна, оттолкнулся и стал быстро подниматься на поверхность. Естественно, никакие репетиторы не помогли бы, если бы у меня не было внутреннего убеждения, что нужно учиться.

Мою тогдашнюю проблему я достаточно автобиографично описал в романе «Брисбен»: я открыл для себя смерть. Понял, что смерть — это абсолютно реальная вещь, которая касается всех без исключения. И подумал: а какой тогда смысл в жизни?

Я бросил музыкальную школу, бросил учиться, читать. Читал только то, что меня возвращало к этому вопросу, потому, что пока я его не решил, я не мог жить дальше. И вот когда я себе ответил на вопрос о смысле жизни, - а ответом была вера, я стал ходить в храм, - все остальные маховики тоже закрутились.

- Я поднял этот вопрос посредством пьесы «Сестра четырех». Она принадлежит к драматургии абсурда. Мне казалось, что все вокруг этой нынешней пандемии коронавируса овеяно абсурдом.

Вопросов у меня было очень много. Я не понимал, как болезнь сопоставимая с гриппом, - а грипп, замечу, очень опасная болезнь, - заставила весь мир закрыться. Хотя даже страшнейшие эпидемии чумы или «испанки» в начале XX века не вызывали такого эффекта. Я не претендую на истину в последней инстанции, но думаю, что мир устал от глобализации. И эта пандемия стала поводом закрыть двери.

Если бы не было СМИ, мы бы могли не узнать ни о каком коронавирусе: трупы же не лежат на улицах, как это было, допустим, в средневековом Пскове в XV веке, когда полгорода выкосило чумой. Я не говорю, что эта пандемия не опасна: она опасна, но опасны и другие болезни, тот же грипп. И вдруг такая болезнь, которая сопоставима с гриппом и пневмонией, как по щелчку закрыла всё: страны, города, клубы, театры, школы, церкви.

«Мои читатели не будут просить с ними водки выпить»

- У меня в первую очередь диалоги с православными, поскольку я сам православный человек. Но мои книги пользуются популярностью у католиков, лютеран. Более того, сделаны переводы в Ираке и Иране на арабский и фарси. Люди другой веры хотят обогатить свое понимание Бога и поэтому читают книги представителей других религий. И более того: одна китайская исследовательница написала работу о «Лавре», в которой утверждала, и я думаю не безосновательно, что это идеальное воплощение идей Дао.

- Церковь очень сочувственно отнеслась к этому роману. Были отдельные голоса, но не против текста, а против отдельных моментов текста. Например, они считают, что Лавр пытается спасти Устину своей духовной и врачебной деятельностью, но что он любит прежде всего ее, а не Бога. Я отвечаю, что в этом нет противоречия: он любит Бога через эту женщину.

- Ваши книги переведены на множество языков, у них внушительные тиражи. А есть у вас свой «фан-клуб»?

- Мои читатели, это люди, которые не будут подходить попросить с ними водки выпить, как часто подходят к актерам. Это другая публика. Критическая точка — это, как ни странно, «Сапсан». Вот там могут подойти, начать какую-то беседу. Я ничего не имею против. Я только стараюсь дать им понять, что я не равен своему герою и я не Лавр.

- Мамонов жалуется, что люди приходят на его творческие вечера, ожидая увидеть там персонажа из фильма «Остров», и зачастую очень разочаровываются...

- Я очень хорошо его понимаю. Автор, естественно, содержит какие-то частицы своих героев. И хороших, и плохих, кстати. Но автор — это не персонаж.

«Писатель должен отвечать за свои слова»

- Писатель должен отвечать за свои слова и честно говорить, что он думает. Но я не считаю, что писатель должен быть пафосным, становиться в третью позицию, всех учить как жить и пасти народы. Он должен прежде всего следить за собой. Учеба в чистом виде — это не дело литературы. Есть очень почтенные жанры, такие как проповедь, которая направлена на то, чтобы наставить, чему-то научить. Но проповедь читает священник. Для этого надо иметь благословение. А я — не священник.

- По счастью, я автор не капризный. А во-вторых, я не настолько люблю себя, чтобы не оценить что-то не похожее на мой роман, но хорошее. В данном случае именно такая ситуация. Мне очень нравится постановка Бориса Павловича, хотя она очень не похожа на мой роман. Тем, что он достаточно радикально отошел от литературной основы, он сделал наиболее адекватную ее передачу.

- Вы много раз бывали в Пскове, являетесь специалистом по его средневековой истории. Как по вашему мнению изменился город за последние годы?

- Псков — это алмаз, который, если правильно огранить, будет бриллиантом в сто каратов. Он мог бы стать городом вроде Кембриджа или Оксфорда. Историческим городом, городом молодых, городом обучения. Причем обучение должно касаться в первую очередь гуманитарных наук. К сожалению, насколько мне известно, в Пскове в университете сейчас идет довольно сильное сокращение филологии. Это ошибочный путь: филологию надо развивать, это то, что могло бы украсить город, стать его спецификой, сделать из Пскова обучающий культурный центр не только России, но и Европы.

- Вас называют «русским Умберто Эко». Вам такое сравнение льстит или оно вас расстраивает?

- Мне это не льстит, но я не могу сказать, что меня это огорчает. Просто это неправильное сравнение. И у меня был случай это ему сказать. Когда меня представили ему как «русского Умберто Эко», он мне посочувствовал. А я ему сказал, что очень люблю его книги, но мы с ним занимаемся разными вещами: его интересует история мира, а меня — история души.