22 февраля 2011 года, без десяти час по местному времени, в новозеландском городе Крайстчёрч произошло мощное землетрясение. Оно стало следствием землетрясения 2010 года и не было последним. Но именно эти толчки стали наиболее разрушительными. Ничто не сравнится с человеческими жертвами, однако этот природный катаклизм оказался самым серьёзным испытанием и для самого города; весь его милый и уютный центр с постройками колониальной эпохи был фактически стёрт с лица земли.
У людей, как всегда в подобных ситуациях, было два пути: уехать или остаться. Остаться, чтобы строить свой дом заново и практически с ноля. Они остались. Их непосильная задача усложнялась и тем, что в таких суровых обстоятельствах фактор времени чрезвычайно важен. Судите сами: инфраструктура либо сильно повреждена, либо совсем разрушена; многие потеряли и кров, и работу; бизнес потерял помещения и продолжает терять прибыль. Это примерно как смотреть на маленькую лужу в пожарном пруду рядом с домом, горящая кровля которого вот-вот рухнет на пока ещё целый первый этаж и подвал.
Стало ясно, что нужен временный ландшафт, который поможет горожанам обрести новую среду обитания, место для работы и социально-политической жизни. За полмиллиона долларов они купили в Китае 61 контейнер, и через восемь месяцев у них был новый центр города – пусть не такой колониально-милый, как раньше. Но бизнес может работать, а люди могут продолжать жить и постепенно отстраивать свой новый, капитальный Крайстчёрч.
Крайстчерч
Безусловно, решающим фактором тут стала несгибаемая политическая воля самоуправления: они закупили контейнеры, даже не будучи уверенными в том, что получат требуемые полмиллиона долларов – ведь у самого города средств после такой катастрофы не было и в помине.
В Пскове землетрясений не бывает. Ледник ушёл два десятка тысяч лет назад или около того. С тех пор всё довольно ровно. И люди, словно компенсируя кротость природы, сами устраивают себе катастрофы: революции, войны, реконструкции.
Псков стал площадкой целого ряда громких проектов, так или иначе связанных с его архитектурным обликом в последние полтора десятилетия. Многие из них до сих пор воспринимаются крайне противоречиво. Взять хотя бы Золотую набережную или новый дом на площади Героев-десантников. Не говоря о пресловутых реконструкциях в рамках кластера и Детском парке… Но даже эти последние примеры «эффективного менеджмента» не сравнятся с последствиями трагедии небольшого новозеландского города. И вот мы с готовностью принимаем вызов безмолвствующих стихий: у нас в нарушение закона строится высотка в Овсище, предлагается ещё более уплотнительная застройка недостаточно плотного – и уж точно не переуплотнённого – дальнего Завеличья, а также снос старой рухляди в центре.
Ну, то есть как рухляди. Не совсем рухляди, конечно. Это та рухлядь, которую архитекторы называют постройками, образующими городскую среду. То, о чём довольные, но, конечно, немного грустные жители Крайстчёрча говорили на его главной площади, среди красочных контейнерных сооружений: «Конечно, колониального духа уже не вернуть, но так у нас есть город, с которого можно начать…»
Если отмести неуместный пример слишком южной Новой Зеландии и неслыханных землетрясений, тонайти другие не составит труда. Норвежский Тронхейм, северная столица, известен большинству из нас по фотокарточкам с разноцветными четырёх-, пяти- и шестиэтажными деревянными домиками у самой линии воды, построенными стена к стене.
Тронхейм
Это старые домики. Правда, не такие старые как дом Печенко. Да и не жил там никто раньше, честно говоря. В том смысле, что не жил совсем никто – ни писатель, ни архитектор, ни художник, ни врач, ни рабочий доков, ни дворник. Это склады и морские торговые конторы. Которые, конечно, не нужны уже давно как склады и конторы. У них там всё современно, много нефти и денег (не так много как у нас, конечно!), бесплатная медицина вплоть до операций на сердце, бесплатные лекарства, бесплатное образование. Но склады эти, эту рухлядь, тронхеймцы сносить не желают. Говорят, что город утратит свой дух – тот самый geniusloci. Тот гений места, благодаря которому в этот маленький северный городок на фьордах, продуваемый насквозь холодным морским ветром, каждый год едут туристы, несмотря на дороговизну жизни для гостей Норвегии. А где ещё можно увидеть максимально современный, но невероятно уютный и пасторальный деревянный центр города с деревянным же дворцом королевской семьи?! Где ещё можно понять, как жили эти гордые и несгибаемые северные рыбаки?
Псков – тоже город рыбный. Мой дед рассказывал мне, как ходил на рыбный рынок на Пскове в детстве.
Рыбный рынок, Псков
Тот Псков, который виден на старых гравюрах и фотографиях. Тот, которого давно нет. Дед рассказывал мне про булыжные мостовые Сергиевской и про трамвайные пути. И обо всём этом мне иногда напоминают старые дома той эпохи, разбитая улица Калинина, пустырь на месте детской поликлиники в Комсомольском переулке, интерьерные росписи на стенах которой я помню до сих пор.
С каждым годом таких воспоминаний, правда, всё меньше – глазу практически не за что цепляться в центре города. Псков понемногу тает.
Дом Печенко
И когда глядишь на уставших людей на слушаниях и сходах, мне становится грустно от того, что им уже всё равно. Они просто хотят хоть как-то жить, хоть где-то спать, хоть во что-то одеваться. И мне очень жаль их. Чуть меньше, чем мне жаль Псков, в котором не было землетрясений, но были преступная халатность, воровство и «эффективный менеджмент».
И меньше мне их жаль потому, что они всё ещё в силах переломить в себе безразличие. Они ещё могут вспомнить, за что когда-то они полюбили свой город.
