Люди говорят: «Мы не думали, что война окажется такой страшной». Люди утверждают: «Расставаясь в июне 41-го, мы верили, что это всего на две недели. На месяц. На полгода». Люди утирают слезы и повторяют: «Господи, мы привыкли, вы понимаете, привыкли бояться, прятаться, голодать. Мы стали животными!» Что можно ответить? Не нужно отвечать. Нужно слушать.
Слушайте, вбирайте, те, кому не довелось услышать, испытать ужаса войны, от которого сводит в животе, кому не пришлось смаковать картофельную шелуху по праздникам, кто подростком не стоял у заводского станка наравне со взрослыми. Кто не носил форму узника концлагеря. Кто не истоптал военные дороги ногами, в пехоте – «огромные сапоги все время были мокрыми, все четыре года, как это было плохо», рассказывала, опустив голову, одна псковская старушка. Она была молоденькой девчушкой в сороковые, ей поначалу, когда только врастали в ноги те тяжелые сапоги, так хотелось обуть туфельки, оставленные дома в коробке, в кладовке, в мирной жизни…
Старушка рассказывала очень тихо. Ей, кажется, было непривычно, что ее слушают. Что в ней особенного? Все ее ровесники пережили войну. Но все начали уходить сейчас, – а она еще осталась. У нее не было привычки публичных выступлений – простая фронтовичка. И она говорила о войне, сидя на кухне, сложив руки на коленях, без лакировки, пафоса, блеска. «Деточка, четыре года в мокрых сапогах…» Ее хотелось слушать, потому что она говорила о настоящем.
Да, есть парадная сторона Победы, и она нужна – со словами благодарности, низкими поклонами от потомков, гирляндами Славы у обелисков и другими традиционными ритуалами. В этом году все будет так же. И все же 65-летие Великого освобождения страна встречает как-то иначе. С больше заботой о ветеранах, что ли. Кажется, гораздо чаще, чем раньше, показывают по телевизору фронтовиков с воспоминаниями. Дают квартиры. Пошили костюмы каждому. Выделили деньги, чтобы отметили День Победы, как подобает.
И, кстати, ветераны готовятся отмечать, и еще как! «Сколько тамада стоит? Хотим на 9 Мая пригласить», – позвонила знакомая пенсионерка, детство которой прошло в бараке концлагеря. Это поколение умеет радоваться по-другому и другому, чем мы. И оно умеет рассказывать.
А мы… Мы вдруг поймаем себя на мысли – хотим услышать о настоящей войне. И поймем не разумом, а сердцем, почему вместо картин в домах наших мам висят фотографии их молодых отцов, не вернувшихся с фронта.
