«Я из огненной деревни»

В редакцию «Псковской правды» обратилась библиотекарь из Петербурга Елена Пушко-Ларина. Она прислала историю своей читательницы, Анны Ивановны Фирсановой. Женщина родилась в деревне Великолукского района, сожженной в самом начале войны. Оставшись без родителей, попала в Ленинград, выучилась и всю жизнь прожила в этом городе. Мечтала, но боялась побывать в родных местах. И умерла, когда наконец-то получила весточку с малой родины. В День памяти и скорби, 22 июня, мы публикуем этот рассказ.

Предыстория

Я живу в Санкт-Петербурге. Работаю в маленькой, уютной семейной библиотеке почти двадцать лет. Постоянных читателей знаю и люблю, как своих близких. Мне известно про них многое, потому что у друзей секретов нет. Когда люди хотят говорить по душам, я всегда их слушаю с удовольствием. С Анной Ивановной я познакомилась 14 сентябре 2020 года. Ко мне зашла сотрудница отдела обслуживания и попросила помочь: «Там читательница со странной просьбой. Это по вашей части…».

На стуле сидела женщина лет восьмидесяти. Мне показалось её лицо знакомым и я вспомнила, что именно она заказывала редкие книги по логопедии для своего сына, который недавно перенес инсульт. Эта бабулечка, будучи очень больной, выхаживала своего взрослого ребенка сама и старалась для него изо всех сил.

Что мне нужно было сказать этой женщине, чтобы она перестала плакать. Я пообещала, что обязательно найду её деревню, но мне нужно время…

Так началась наша дружба с Анной Ивановной.

Я развернула свою поисковую операцию под её руководством. События захватили целиком, мы вместе погрузились в далекий 1941 год.

«Как это забыть?»

У родителей Анны Ивановны – Ивана Прокофьевича Фирсанова и Елены Степановны Смирновой – было пятеро детей. Анна – четвертый ребенок. В 1941 году ей было пять лет, младшему Коле – три. Анна Ивановна рассказывала:

«Наш дом стоял в начале деревни, третьим от дороги. Через два дома напротив жили дедушка и бабушка – папины родители. Бабушка Катя - строгая, боевая, успевала на два дома держать порядок и присматривать внуков, отличная хозяйка. Я до сих пор помню запах хлеба, который она пекла. Мое довоенное детство, как забытое кино - лица и события всплывают в памяти, как фотовспышки.

Началась война, отец ушел добровольцем на фронт и пропал без вести. Мама ждала его до последней своей минуты.

Когда немцы стали жечь деревни, мама и бабушка Катя, как многие соседи, недалеко в лесу за оврагом, выкопали маленькую землянку на случай пожара. На дворе стояла осень. Снег ждали в любой момент. Часть вещей и утвари перенесли туда, даже отвели угол для козочки Мушки. Там же мама спрятала швейную машинку «Зингер» и всем стало ясно, что в землянке мы останемся надолго.

Четверо немецких солдат пришли и к нам в дом. Мамы не было. Бабушка Катя хозяйничала на кухне. Фашисты стали расспрашивать что-то на немецком и рыскать по хате. Бабушка схватила ухват и кинулась с ругательствами на непрошенных гостей. Солдаты опешили, один из них выстрелил в неё в упор, но произошла осечка. За бабушкиной спиной на стене висели иконы Спасителя, Божией Матери и Николая Чудотворца...

Бабушку Катю выстрел не остановил. Она ухватом выгнала фашистов из дома и они убрались восвояси, несолоно хлебавши. Я очень испугалась, но запомнила навсегда храбрую бабушку Катю, которая потом долго плакала, ее колотило от страха, когда она рассказывала о случившемся маме.

Утро следующего дня врезалось мне на всю жизнь! На рассвете фашисты вернулись в деревню. Они поджигали дом за домом, а выбегающих на улицу людей били прикладами. Все население деревни стали сгонять в одно место и расстреливали из пулемета. Раненых пристреливали из автоматов или добивали штыками. Я проснулась от грохота, криков и запаха гари. Семья выскочила через двери задней избы и бросилась в лес. Немцы стали стрелять вслед.

Чтобы не потеряться, бабушка Катя схватила меня за руку, и я «летела», едва касаясь ножками земли, мама с Колей на руках, соседи бежали рядом. Все кричали, плакали, голосили, кто-то падал. Пулеметная очередь не прекращалась. Я зацепилась за поваленную корягу и тут же свалилась. Сверху рухнула Валя, соседская девочка, из нее текла кровь. Она «прикрыла» меня своим телом и спасла мою жизнь. Миша, подхватил меня, прыгнул со всеми в овраг у леса…

После этой страшной расправы, оставшиеся в живых соседи, буквально по частям собирали останки своих погибших родных. Наша деревня горела два дня. Всё было в развалинах и руинах. Как это забыть?»

«Я все время хочу есть!»

«Выжившие люди из деревни, как многие другие, «пошли по ямам». Наша землянка была неглубокая, на пол мама успела настелить сена, внутри было холодно, сыро, постоянно стояла вода. Потянулись долгие дни, которые слились в памяти в один беспросветный кошмар. Вскоре наши скромные запасы иссякли. Есть стало нечего, пришел голод. Бабушка Катя ушла от нас к своей сестре в город, чтобы не быть «лишним ртом» и судьба ее мне не известна. Таких обездоленных, брошенных, как мы, было много по окрестностям. Просить помощи не у кого – все терпели голод, нужду, холод…

Мы превратились в невидимок. Мама пряталась с нами в лесу, очень боялась облав. Зима сорок первого года была страшная! На всей оккупированной территории царил голод. Как мы пережили ее, вспоминать не хочу! Чтобы не пропасть, Миша стал «добывать пропитание». Сначала на станции он обменивал наши скромные более-менее пригодные вещи на еду. Мамина швейная машинка «Зингер» «ушла в расход». Иногда подворовывал что-либо у зазевавшихся пассажиров из проходящих поездов. Я тоже стала ходить на станцию вместе с Мишей просить милостыню и петь жалостливые песни за кусок хлеба.

Мама голодала вместе с нами, потому что всю добытую мизерную еду отдавала нам. Она хотела любой ценой нас спасти! Я даже представить не могу, как она мучилась, глядя в глаза голодным детям. Знала, нужно выжить и боролась со смертью отчаянно. Она победила – ведь я есть, я жива! Моя милая, родная мамочка! Не могу думать о ней без слез! Наша молодая и красивая мама очень быстро старела. Холод и голод изнуряли невероятно и остались в памяти каждого из нас до последнего вздоха. Даже спустя столько времени об этом больно и тяжело вспоминать.

В промерзающей землянке мы продержались недолго, после наступления сильных морозов. Мама пыталась отапливать наше убогое жилище, но примитивная маленькая печь почти не давала тепла, топилась по-черному и дым разъедал глаза. Находиться у огня не было мочи. Мы так бедствовали, что пошли искать другой кров. Жили в полуразрушенных, обгорелых пустых домах, в сараях, мерзли, голодали, и снова искали пристанище. Мы скитались и побирались по пустынным деревням. Всех ужасов, мук и слез не передать словами! Это было время горя и лишений. Наступил 1943 год…».

«Нас боялись и старались обходить стороной»

«Все мы очень были рады этой победе! Ожидали, что наши мучения закончены – красный флаг развивался над поселковым советом. Начал вещать радиоузел, передавая сводки, иногда звучали песни. На станцию стали прибывать эшелоны с продуктами, с техникой, солдаты ехали на фронт, подавали щедро, особенно жалели ребятишек. Жизнь восстанавливалась.

Недалеко от станции, как я помню, еще до войны жил мамин двоюродный брат. Он служил в НКВД. Папа его не любил, а мама с Мишей несколько раз приезжала к нему в гости, когда он женился. Где он был во время оккупации, не знаю. Только после освобождения Локни, мама отправила нас с поручением к родственникам.

Помню, что стояли у крыльца, нас даже в дом не пустили – побрезговали. Жена дяди так возмущенно визжала, что мы слышали эти вопли на улице. Её можно понять. Мы – закопчённые, грязные, вшивые, вонючие, чужие, три чудища стояли и ждали помощи «благодетелей». Ждали долго. Дядька наш вышел на крыльцо холеный, упитанный, лоснящийся от сытости, чистенький в красивой военной форме. Помню, как «хрустели» его блестящие хромовые сапоги. Он закурил, постоял чуть и переспросил чьи мы, что нам надо – не узнал нас, пристыдил за попрошайничество и прогнал.

«Не дай бог такое пережить»

Я буду помнить до самой своей смерти, как наша мамочка поползла в мучениях до станции Локня по снегу. Мы сами обессиленные, беспомощны дети тащились за ней, плакали от голода, холода, от отчаяния, страха, боли и не могли ей помочь.

Спустя столько лет, когда я слышу, как весело шутят «будто пухнешь с голода», я плачу. Люди бросаются этими словами, не задумываясь! Слава богу, что сегодняшнее поколение не знает, что это такое. Состояние – ужасное, это вид тяжелой дистрофии. Истощенное, ослабленное, неспособное двигаться самостоятельно уродливое тело, живот, ноги безобразно раздуты, провалившиеся голодные глаза, голова человека - череп, обтянутый кожей… Не дай бог никому даже видеть такое, не то что пережить!

Спасти маму было уже невозможно. Сколько она ползла до станции с окраины леса, где мы обитали в заброшенном сарае, я не помню. Мне кажется - вечность. Нас увидели какие-то люди, погрузили маму на сани, меня и Колю голеньких завернули в шубу, как котят и привезли в Локнянскую больницу. Она была переполнена ранеными, мест в палатах не было, и маму оставили лежать на лавке в коридоре. В забытьи она все звала старшенького нашего Ивана, которого с сестрой Машей фашисты угнали в Латвию: «Ванечка, Ванечка...» – дыхание у неё в предсмертной агонии было тяжелым.

Мама уже ничего не могла есть. Позднее её перевели в палату, там и умерла. Меня медсестра отвела в подвал – морг, где лежали солдатики, прикрытые простынями, и моя мама. Когда откинули покрывало, я не узнала её, так распухла, как бревно лежит. Расплакалась и меня сразу увели оттуда. Из окна второго этажа видела, как маму увозили с другими мертвыми солдатами на кладбище. У села Петровское их похоронили в братской могиле, завернув в простыни, не в гробах. Ее могила неизвестна…

Мишу нашего арестовали, когда он с беспризорной шайкой что-то украл. Так его жизнь и сложилась – скитался по тюрьмам. Война сделала из него вора. Мы с Колей остались одни.

9 мая 1945 года – День Победы – мы уже встречали в детском доме в Михайловом Погосте, а потом переехали в Ильино, где жили с 1948 по1951 год. Затем нас привезли в Ленинград.

Мне уже исполнилось 15 лет. Я хотела поступать в медицинское училище, но по постановлению Совета Министров СССР от 7 апреля 1947 года выпускники детских домов направлялись только в учебные заведения системы трудовых резервов, ремесленные и железнодорожные училища, школы ФЗО. Медицинских учебных заведений в этом списке не было, и я поступила в Архитектурное училище на фрезеровщика, чтобы научиться вытачивать из разнообразных материалов, – железа, дерева или пластика, – детали сложной конструкции…».

«Знаете, это так больно ворошить прошлое, я из огненной деревни, мне страшно было даже подумать вернуться туда. Все откладывала на потом, да так и не решилась… а сейчас она снится мне каждую ночь: вижу то родителей своих, то как дома горят, то одну маму, то двор наш, то мы катаемся на санях с горки – снега много, много… Вот бы мне хоть одним глазком взглянуть!» - говорила мне Анна Ивановна.

«Анне Ивановне будет приятно»

Даже в «Летописи сожженных деревень Псковщины», даже в архивной справке об уничтоженных нацистами деревнях Великолукского района Болонёв Бор не упоминается. Я растерялась – название есть, памяти нет, даже поминального креста! А ведь там тоже была своя Хатынь и братская могила была, и кладбище. Создается впечатление, что и не было никакой деревни, которая погибла в горниле войны. Как же мы живем-то, не вспоминая их жизни, их смерти?!

Неужели и впрямь забыли эти сожженные хаты, что с нами на самом деле произошло?! Такое беспамятство не поддается никакому логическому объяснению…

Пока разыскивала хоть какие-то сведения, перебрала десятки названий, столько прочла трагических историй, выплакала все глаза.

Анна Ивановна справлялась о результатах почти каждый день. Я все тянула и тянула с ответом – ничего же нет! И вдруг наткнулась в интернете на мемориальный проект о сожженных деревнях в годы Великой Отечественной войны «Живая деревня». Проект реализуется Благотворительным фондом «Наша память» при поддержке Фонда президентских грантов с целью создания базы данных уничтоженных фашистскими оккупационными войсками в период Великой Отечественной Войны населенных пунктов на территории современной России. Как говориться, на ловца и зверь бежит...

Я не могла поверить собственным глазам! На сайте никакой информации о искомой деревне, но зато нашла поисковиков краеведческого проекта «Лукиград», их страницу в «ВКонтакте». Тут же я составила письмо, указала телефон, почту и стала ждать. Через два часа ответили: «Здравствуйте. Деревня сейчас существует. Но всего-то пара домов. Болонёв Бор в 45 километрах от города. В ближайшее время постараемся попасть туда и сделать снимки деревни».

Я не могла поверить такому счастью! Меня переполняли чувства, когда поняла, что смогу выполнить просьбу дорогой Анны Ивановны.

Поздно вечером получила еще одно сообщение: «Только приехали. Оказалось, что деревни уже нет, хотя ещё в 2010 году там числилось 4 жителя и населённый пункт с учёта не снят. Но уже даже указателя нет. Виды там чудесные. Фото всё не передаёт. Но поснимали кое-что. Видео скинем позже. Если дадите почтовый адрес, «букет» можем выслать почтой. Думаю, Анне Ивановне будет приятно».

«Не звоните сюда!»

Анна Ивановна разволновалась, она пришла нарядная, вся светилась от предвкушения, разрумянилась, её тоже переполняли чувства. Она была так прекрасна в этот день, так счастлива! Мы вместе с замиранием сердца сели смотреть смонтированное видео, потом фотографии. Мы долго говорили в этот день, пили чай, смеялись, строили планы.

Я пообещала написать ее историю, сделать презентацию для участия в историко-просветительской акции «Детство, опалённое войной», чтобы имя Болонёв Бор, её имя навсегда сохранились на страницах интернета, чтобы ролик об Анне Ивановне, о её семье, вошел в электронную энциклопедию к 75-летию Великой Победы. Анна Ивановна растрогалась, пообещала быть почетной гостьей на презентации «Я из огненной деревни», посвященной ей. Событие спланировали сразу после выходных.

Я готовилась серьезно и основательно к торжественному мероприятию празднования 75-летия Великой Победы. Тем более, что от «Лукиграда» пришло письмо. Поисковики Владимир Маркелов и Светлана Пасюлина выполнили задание блестяще! Нижайшим им поклон! Они прислали букет осенних листьев с деревьев, которые выросли возле сгоревшего отчего дома Фирсановых.

Удивительное и трогательное до слез одно фото - деревья выросли так тесно, что кажется у них один корень. Ветвями они переплетаются, будто держатся друг за друга. Самое большое и толстое дерево раскинув свои ветви-руки «обнимает» все остальные деревья, те, что тоньше и ниже. Их ровно семь: Иван Прокофьевич, Елена Степановна, Мария, Иван, Михаил, Анна, Николай…

Анна Ивановна тоже готовилась к торжеству. Она мне звонила, консультировалась и спрашивала, что лучше надеть, какие бусы примерить, какую помаду купить: «Леночка, я совсем перестала за собой ухаживать! Мой сыночек болен, все силы отдаю ему! Может вместе сходим посмотрим помаду, а то ведь в магазине невесть что подумают – бабке 84 года, а туда же, губы красить!»

Я созвонилась с младшим сыном Анны Ивановны, пригласила его с семьей на презентацию, спросила разрешить Анне Ивановне поучаствовать в празднике.

Александр вежливо отказался от приглашения: «Поймите, мама пережила два инфаркта. У неё давление высокое. Ей волноваться нельзя! Ей ведь 84 года!» Я растерялась. По сценарию главная героиня точно должна присутствовать. Тем более, её ожидали подарки, цветы.

Поразмыслив, я решила известить Анну Ивановну о своем разговоре с Сашей и вечером позвонила. Голос её звенел, как колокольчик: «Ну, что вы, Еленочка Владимировна, я прекрасно себя чувствую! Я эти дни просто летаю от счастья! Спасибо вам! Знаете, я приеду, побуду немного с вами и на такси вернусь домой. Мы Саше ничего не скажем. Он очень занятой человек, у невестки маленькие дети, зачем их беспокоить?! У меня столько сейчас сил, ни за что не пропущу такое событие!»

…Я прождала её до конца первой части конференции. Пока выступали другие, звонила много раз – телефон не отвечал. Перед собственным выступлением набрала еще раз номер, трубку взяла Анна Ивановна:

- Извините Леночка, – сказала она с трудом, – я не приду. Я в больнице.

- Что случилось, Анна Ивановна?

- Инфаркт.

И короткие гудки завершили звонок…

Я не помню, как выступала. Коллеги сказали, что очень волновалась, а материал хороший, интересный представила.

На следующий день я осмелилась позвонить Александру. Что сказать – не знала, но затаиться, отмолчаться тоже не могла.

Разговор был короткий. Он резанул со всего маха: «Я же говорил вам не беспокоить её. Мама умерла! Не звоните сюда! Никогда!»

Эпилог

Но тут же внутренний голос говорит обратное: «Ты не виновата в её смерти! Вспомни, как она воспрянула духом, как она была счастлива! Ты все-таки исполнила её желание!»

Я соглашаюсь с голосом, плачу, перебираю фото и не знаю, как договориться с собой.

В какой-то момент поняла, что и обещанное моей дорогой, милой Анне Ивановне – написать её историю, исполнить-то не смогу: телефон с диктофонными записями и фотографиями я потеряла осенью, ноутбук с бесценными папками о ней сгорел. Значит, не суждено, думалось мне. Только не сдавался мой внутренний голос: «Садись, пиши по памяти. Ты же все хорошо запомнила!»

И я решилась. Начала с предыстории, восстанавливая в памяти все события, материалы из интернета, все с начала. Набираю в поисковике название Болонёв Бор и первой строчкой всплывает: «На днях сгоняли в Бор Болонёв. Думали увидеть деревню, а попали почти в чистое поле. Зачем ездили – расскажу позднее, а вот фото с места можно посмотреть уже сейчас». Это же «Лукиград»! Как я могла про них забыть?!

В «ВКонтакте» нашла всю нашу переписку, фото, диктофонную запись с голосом Анны Ивановны (интервью длиной в два с половиной часа) и презентацию!!!

И у меня на душе становится светло, когда она смотрит на меня своими добрыми лучистыми глазами.