Юность
Я был жутко закомплексованным, стеснялся, в школьном ансамбле на кларнете играл - трясся. Но театр меня всегда увлекал. Пересмотрел спектакли кишиневских театров. Прошел конкурс в актерскую любительскую студию «Молдова-фильм». А позже удивил количеством подготовленного материала приемную комиссию Щепкинского училища.
Москву обожал! Школьником из родного Кишинева к тетям на каникулах приезжал. Экскурсии, Мавзолей, естественно... В Мавзолее я был трижды, в последний раз - с экспертной целью. Мы с другом решили выяснить, что это, в конце концов - мумия? труп? Сделали вывод: или кукла, или муляж, ни намека на некогда живое тело. Лучше б не ходили, у нас же пиетет был, «самый человечный человек».
Это обожание не мешало пользоваться плодами западной цивилизации - фарцой. Виски по 15 рублей, джинсы по 25. Один раз я купил брючки синтетические, обтягивающие, хожу, да что-то неудобно... Потом выяснилось, что они женские! А диски? А настоящие американские сигареты? И вот кто-то «Приму» смолит, а ты, с «Мальборо» - недосягаемый, как Абрамович... Но самый приятный момент в фарце - книжки. Как вспомню, волосы дыбом. Натурель - прижизненные издания Мандельштама, Блока, Пушкина... Впрочем, меня интересовало больше содержание, нежели обложка. Ходил в историчку каждый вечер и от корки до корки переписывал запрещенного Гумилева...
Передо мной курс моего наставника Николая Александровича Анненкова заканчивали Виталий Соломин, Олег Даль, Виктор Павлов, Миша Кононов. Мы были близко знакомы, они на наши выпускные спектакли ходили. Раз часа в три ночи на моей съемной квартире звонок. Виталий Соломин: «Срочно приезжай, с Сашкой несчастье, вены перерезал, кровища хлещет!» А Сашка - наш общий друг. Я в такси, примчался, открывают... Вдвоем, довольные: «Деньги с собой привез? Старик, а у нас «горючее» кончилось!» Вот такой розыгрыш... А с Мишей Кононовым мы, помню, тоже ночью пытались достучаться до его девушки, которая жила на первом этаже. Я его подсаживал, он молотил в окно: «Катя (или Маня, или кто там...), пусти меня!»
Ирония судьбы
Когда я заканчивал училище, режиссера Анатолия Эфроса в «Ленкоме» сменил Владимир Монахов. Увидев наш дипломный спектакль «Три сестры», Монахов решил взять меня на ставку в свой театр. Но Анненков отказал - мол, он останется в Малом театре. И надо же мне было в самый ответственный момент, перед распределением, при всем курсе поругаться с женой Анненкова! На ее реплику о моем «холерическом» цвете лица перед выходом на сцену я ответил от имени своего персонажа, пьяницы Чебутыкина: «Запой-с, Татьяна Митрофановна». Она оторопела, начала возмущаться, а я встал и ушел... Как выяснилось позже, ушел из московских театров, которые имели на меня виды: Малый, имени Гоголя, «Ленком», ТЮЗ. Такой оказалась месть оскорбленной женщины.
И так всегда - я сам, своими руками ломал то, что строила для меня судьба. «Заслуженного» дали в 1995-м, когда в псковском драматическим театре я проработал уже 22 года. Подходит очередь на квартиру, на повышение квалификации - и как назло, я срываюсь. Виной моя неуравновешенность!
Дело принципа
17 лет назад приказал сам себе: на спиртное и табак - табу! От животной пищи отказался позже - и толчком к этому стала смерть моей овчарки. Юрэй скончался у меня на руках. Я всю ночь сидел, не верил, что это - все...
Переход на растительную и молочную пищу привел к личным спортивным рекордам. Я всегда довольно серьезно занимался спортом, актеру это необходимо. Личное достижение - 647 отжиманий.
Красноармейское прошлое
В одной из серий «Необыкновенного лета» по Федину сыграл начальника станции, по роли человека интеллигентного, но крайне изможденного. Я тогда как раз экономил, сидел на одном хлебе и поваренной книге - книжечку открою, читаю о яствах и хлебушком закусываю. Меня просто качало от голода. После просмотра рабочего материала мне сказали: «Старик, ты всех на лопатки положил, один твой взгляд!» Похожую оценку я прочитал в письме актрисы Малеванной и ее мужа Олега Пальмова, игравшего в этом фильме центральную роль.
Посыпались «красноармейские» предложения. Режиссер «Необыкновенного лета» Георгий Никулин пригласил на роль Свердлова в четырехсерийном фильме «20-е декабря», потом были «Николай Подвойский» (я также играл Свердлова), «Хлеб - имя существительное», «Семья Дзинтарс».
Другая жизнь
Каждое стихотворение любого из пяти моих сборников проходит фильтр собственной критики. А первым, кто дал мне «добро» на стихосложение, был один из лучших, по-моему, поэтов России Александр Гусев. Возьмите, откройте, внимательно почитайте, и, может быть, согласитесь со мной.
Жалко, что не довелось встретиться с Бродским. Мой питерский друг Константин Смирнов (кстати, однокурсник Николая Караченцова, ныне протоиерей, настоятель храма Спаса Нерукотворного, где отпевали Пушкина) еще во времена студенчества нередко увлекал меня в богемную тусовку, где бывал поэт... С тех времен у меня остались нигде не опубликованные стихи Бродского.
Увлечение
Коллекционирование началось со значка - герба Пскова. Позже герб Новгорода появился.
А потом из каждого города привозил гербочки. От гербов перешел к Пушкиниане. Моя коллекция считалась одной из крупнейших в Советском Союзе на эту тему.
Иконописью серьезно увлекался. Раз на гастролях в Опочецком районе мужичонку встретил, он мне: «Есть у меня ерунда какая-то, я ее в тряпье держу, а она блестит по ночам, пугает». Я занял у шофера полтинник, приехали, разворачивает - батюшки. Глубокая чеканка позолоченного оклада, камушки мерцают, жемчуга, идеальное состояние, на клеймах конец XVIII века - Богоматерь. Стою и думаю - рублей 400 попросит... Терять мне нечего, с отчаяния вздыхаю: «Тридцать, больше не могу». Мужичонка раскричался: «Да за такие деньги? Одного золота с оклада наскрести - и то больше будет!»
Я сник, повернулся к выходу и вдруг слышу: «В общем так: последнее слово - полтинник, и ни копейкой меньше!» Я обмер.
Предполагаю, что реликвия эта из усадьбы Строгановых. Счастья и богатства она мне не принесла... В результате я ее на нумизматику в Питере разменял - к тому времени уже был влюблен в это направление. Начал с монет царской России, потом перешел на древнерусские «чешуйки». Имелись у меня вещи, которых, может быть, и в музеях не было. Но меня уже тянуло сквозь века, глубже и глубже. Вы представляете, что значит прикасаться к вещи, которую держали в руках две тысячи лет назад?
Сегодня все это в прошлом. Остались театр, поэзия. И сын...
