«Псковская правда» продолжает проект «Солдаты Победы». Наши современники, наши земляки по крупицам собирают истории своих дедов, в архивах находят удивительные факты об их подвигах. Все эти истории в том или ином виде обязательно попадут в будущую книгу «Солдаты Победы». А пока мы рассказываем одну из них.Эту песню до сего дня Оля Арсеньева не слыхала. В их небольшую деревеньку Ожово, истомившуюся за три года немецкой неволи, доходили от партизан короткие вести с фронтов, да по зиме стал накатывать от Ленинграда, приближаясь, гул канонады…
Евгений Клинген.
То была даже не песня, гимн, клятва, молитва… Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой… Хриплые мужские голоса поднимали ее пословно с надсадой из глубины сердца и выталкивали с силой в июльскую, прокаленную жарким солнцем высь. В секунды паузы, когда певцы делали глубокий вздох, оттуда, сверху, куда отправляли песню солдаты-артиллеристы, в ответ на пыльный проселок сыпал свою безудержную песню висевший который час кряду серой точкой в белесом, без единого облачка небе жаворонок.
Леля (так звали ее все деревенские) выскочила к обочине дороги, которая, долго вихляя цветочным лугом, вытягивалась к деревне, когда солдаты почти поравнялись с их еще не достроенной избой. Строили ее на старой печине взамен спаленной эстонскими карателями родной избы пятеро ребятишек, самой старшей из них, Леле, было семнадцать, младшему Вале – пять. Отца каратели расстреляли, а мать от переживаний слегла, но, собрав тающие силы, велела «робятам» начинать, «покамест февраль наст держит», пилить и носить из лесу лесины, избу закладывать. Да не банькой, а просторной, на старом фундаменте.
Артелью работников руководил старый плотник дед Архип. Он только покрякивал, глядя, как старательно работает Нюрина команда: «чисто коммуна Сталина». Еще в конце двадцатых отец Ольги Василий Арсеньев подбил молодых бедняков заложить на ожовской пустоши новую деревню, которую по месту назвали Ожово, а уже сами деревенские, объединившиеся в первую в округе коммуну, общим собранием нарекли ее именем Сталина. Хотя народ и язвил над коммунарами, даже соромную частушку сложил, зажили они дружно, в родстве и в достатке: миром избы добрые срубили, миром пашню обрабатывали, огороды сажали…
В стареньком, довоенного пошива ситцевом платьице, которое теснило в груди и предательски оголяло коленки, еще по-детски угловатые, босая, с разлетевшимися по плечам тугими косами, она застыла, потрясенная услышанным. Не шелохнулась, только слезы впервые за годы войны рванули из широко раскрытых серых глаз неудержимым потоком, растопив заскорузшие в груди тоску и боль. Очнулась, когда ее плечом довольно сильно задел молоденький офицерик. По тому, как он был смущен, было ясно, что сделал он это ненароком. Худенький, высокий, с пухлыми губами, с кудряшками, которые закручивались по обе стороны пилотки, что-то извиняющее невнятное бормотал. Оля вдруг неожиданно прыснула от хохота, хотя слезы еще продолжали стекать по щекам. В этом зеленом лейтенантике она узнала вчерашнего бедолагу, который вывел из себя немолодого, важного командира.
Полковник на открытом «виллисе» пылил по проселку впереди газика, в котором ехал этот самый парнишка. Видать, гонка эта продолжалась давно, и пассажир полуторки уже успел вдоволь нахвататься пыли, приказал водителю идти на обгон. Теперь уже «виллис» потонул в выбитом грузовиком облаке пыли. Полковник сам нажал на клаксон и показал рукой остановиться. «Что вы себе позволяете, товарищ лейтенант?». Тот, заикаясь, пробормотал: «Так п-п-пылюга, товарищ полковник…». «П-п-п-пылюга…», – передразнил тот, махнул в сердцах рукой, резко вскочил в машину и укатил, оставив посреди дороги растерянного лейтенанта.
Взвод, который любил своего юного командира за то, что не глоткой брал, а умно и до пунктуальности точно организовывал тяжелую, опасную работу батарейцев, так что даже по возрасту годившиеся ему в отцы чувствовали себя с ним защищенными, понял все раньше них самих. И все так же держа шаг, но уже молча проследовал дальше. Жаворонок, дождавшийся тишины, пел с еще большей отчаянностью, словно хотел утвердить окончательно торжество мира…
Но гвардии лейтенанту, выпускнику Московского гвардейского минометно-артиллерийского училища, командиру взвода 7-й гвардейской минометной бригады Жене Клингену, немцу по происхождению, предстояло пройти еще тысячи километров военными дорогами. Он будет участвовать в освобождении Пскова, Прибалтики, Украины, Чехословакии, Австрии. Войну закончит в Венгрии. Будет награжден за свой ратный труд двумя орденами Красной Звезды. А сейчас, пока наши войска готовились к штурму линии «Пантера», копили мощь, у него было время под вечер заглянуть к Оленьке. Сейчас, опасаясь, что другой встречи не будет, нашелся: «Вижу, что строитесь, может, помощь нужна?». Она не растерялась: «Да, коли, досечек, фронтон бы зашить». Он потом всю войну с нежностью вспоминал эту бесхитростную, сказанную с деревенской основательностью ребенка фразу, и она согревала ее домашним теплом.
На другой день он привез все на той же знакомой полуторке доски, и немолодой батареец, соскучившийся по мирному труду, со смаком, словно отведал доброй похлебки, зашил фронтон. А Оле и Жене было отведено на двоих две недели.
Они ходили вечерами по проселку и не могли наговориться: о детстве, о школе, о прочитанных книгах. О том, что осталось в прошлой жизни и было дорого. Читали наизусть любимые стихи, строили планы, мечтали… Однажды за разговорами их застал дождь, который весь день копила огромная туча, зависшая над Псковом и выбрасывавшая грозные молнии, но здесь, источив огненные заряды, пролилась сплошным потоком воды. Их охватило такое безудержное веселье, восторг, которого никто из них, как признавались оба, не испытал более в жизни. Женя закружил Олю в вальсе. Под дождем. Он потом вспоминал, как пахли псковским летом ее мокрые волосы, когда он, неумеха, попытался поцеловать ее в щеку, но угодил в висок. А она вспоминала, как он, от смущения, побежал, скользя по мокрому угору, прочь, на бегу срывая цветы. Как принес ей букет смолянок, колокольцев, ромашек, напополам с травой. И, отдышавшись от сумасшедшего бега, сделал ей предложение.
Искать председателя сельсовета отправились не откладывая. Но того дома не оказалось. Обещали друг другу расписаться после войны. И только тогда Женя решительно выпалил, что завтра не сможет прийти.
Через пару дней парковая батарея ударила залпом по направлению Пскова, поддерживая наступающие войска. В письмах он сообщал совсем коротко о себе, мол, бьем фашистов, что пух и перья летят. Оля со старательностью отличницы сообщала, что окончила в Печорах педагогическое училище и теперь преподает в начальной школе. О своих учениках, какие они все хорошие, нет ни одного некрасивого.
Эта переписка продолжалась полвека, хотя и семьи у них были, дети, забот полно, но два раза в месяц почтальон приносил в их дома весточки из военной юности, потому как они не умолили, не пренебрегли тем удивительным чувством, которое зародилось на пыльном проселке под песню жаворонка. Женя по лету непременно справлялся, поет ли над угорком их жаворонок, вероятно, состарился и фальшивит? Зацвели ли их смолянки? Они жили той святой памятью. Хотя так ни разу и не признались, что всю жизнь продолжали любить друг друга. Последнее письмо из Свердловска, где жил Женя, пришло в тот день, когда мы провожали в последний путь Ольгу Васильевну (она была мамой моего мужа). В письме была одна фраза: «Что-то с тобой случилось, дорогая моя Оленька, места себе не нахожу…». Через три года не стало и Евгения Викторовича.
