С большой буквы
Мода любить Довлатова прошла лет пятнадцать назад. Мода его ненавидеть (желательно – смешивать с грязью) закончилась лет пять спустя. Затем Довлатов превратился в писателя, которого либо читают, либо не читают. Ситуация нормализовалась. Наверное, Довлатову это бы понравилось.
Правда, при приближении очередного довлатовского юбилея снова наблюдается некоторый всплеск поклонения-пренебрежения. Это только отчасти связано с его книгами. Просто маятник истории снова пошел в другую сторону. Так как в России сейчас нет единого литературного пространства, то отношение к нему неопределенное. Часов и маятников – несколько. Кукушки то и дело выскакивают и переругиваются друг с другом.
С одной стороны, Довлатов, как ни странно, оказался в компании с Михаилом Булгаковым. Наиболее строгие ревнители литературы сослали книги и Булгакова, и Довлатова на полку «литературной попсы», где уже сверкают обложками книги Паоло Коэльо и Харуки Мураками.
С другой стороны, Довлатов возведен в классики. Его постоянно цитируют. О нем пишут книги. На доме, где он жил, повесили мемориальную доску. Странно, что Церетели до сих пор не сделал ему памятника. Или сделал? Когда перечитываю «Чемодан» и дохожу до места, где некто Долматов в костюме Петра I занимает очередь за пивом, то почему-то всегда представляю знаменитый памятник Церетели. Для тех, кто помнит писателя не совсем трезвым экскурсоводом из Пушкинских Гор, считать Довлатова классиком мучительно. Хорошо, считайте его просто большим писателем, ведь он действительно был большой.
Псковские декорации
Он не спасал Отечества. Он не стоял на страже (не считать же срочную службу лагерным охранником миссией). Он не нес Правду (с большой буквы). Он даже «чушь прекрасную» и ту не нес. У Довлатова действительно не было никакой особой миссии. Хотя многие считают, что все-таки была. Будто бы он хотел рассмешить мир. По-моему, это совсем не так.
Довлатову юмор нужен был не для того, чтобы рассмешить, а для того, чтобы его правильно поняли. Без юмора книжная жизнь казалась бы ненастоящей. Юмор у него – это такой свет фонарика, который помогает отыскать даже то, чего не было и быть не могло. Но после того как об этом написал Довлатов – несуществующее вдруг возникает. И люди это потом вспоминают. Охотно находятся свидетели того, что придумал Довлатов. Шутка вкладывается в текст, который, после столь выгодного вложения, легче запоминается. Шутка как фиксатор при проявке. Реальность приобретает новые оттенки, а то и формы. Люди после всплеска довлатовской фантазии начинают путаться в названии псковской деревни, в которой жил герой повести «Заповедник». Сосново, Березино? Несмотря на то, что живут рядом.
После чтения «Компромисса» трудно поверить, что собака не лаяла в прямом эфире, когда на псковском радио говорили: «Труженики села рапортуют!» Конечно же, лаяла. Попробовала бы не залаять. А если что, какую-нибудь дворнягу надо привести на радио сейчас, задним числом, и наступить ей на хвост. В художественных целях.
У Довлатова даже слова о том, что Псковский кремль «напоминал громадных размеров макет», выглядят не очень обидно. Он это приплел для красного словца. Для сцены ему были нужны театральные декорации. Псковский кремль попал под горячую руку. Нам повезло, что мы попались Довлатову по пути. Ленинград, Таллин, Нью-Йорк… Псков и окрестности тоже не затерялись. В довлатовском мире мы не оказались лишними. Гордиться этим, может быть, и не стоит. Это было бы не по-довлатовски пафосно. Но время от времени вспоминать Довлатова не только приятно, но и полезно.
Автор: Алексей Семенов
