Пьесу «Валентинов день» Ивана Вырыпаева на псковской сцене поставил польский режиссер Анджей Садовски. В свою очередь, Вырыпаев призвал к себе на помощь классиков – вплоть до Чехова с вечным ружьем на сцене. Разумеется, не обошлось без Михаила Рощина с его пьесой «Валентин и Валентина». И Иосифа Бродского («засверкает лошадиный изумруд,/ в одночасье современники умрут»). Никто из современников на премьере, кажется, не умер. Но зрители из зала во время спектакля все-таки уходили (хорошо, что никого не выносили). Не всех убедил режиссерский замысел, который воплощали Нина Семёнова (Валентина), Роман Сердюков (Валентин) и Галина Шукшанова (Катя). Но большая часть публики рукоплескала.
Женитьба
Написанная сорок лет назад пьеса «Валентин и Валентина» заканчивается словами: «Они смеются, еще не зная, какая жизнь ждет их впереди». Если бы герои знали, какую участь им уготовил Иван Вырыпаев, они бы не смеялись, а рыдали.
Катя спилась. Валентин умер в сорок лет в день рождения Валентины. Валентина в отчаянии носится по квартире с ружьем, медленно превратившись в убийцу. Причина в том, что пожелание одного из рощинских персонажей – «любовь надо душить в зародыше» – не сбылось. Любовь неиссякаема. Ее не пропить и не убить. Она живучая и ползучая, и достает даже на том свете. Поэтому по сцене в обнимку бродят живые и мертвые. И все как один стремятся увидеть смысл жизни через прицел охотничьего ружья. Ведь любовь – это война, а на войне положено стрелять. Катя напоминает спившегося Чингачгука, последнего из могикан. В таком случае Валентина – это еще один герой Фенимора Купера Нат Бампо (Кожаный чулок). Пьяное одиночество и трезвое одиночество.
На дне
Иван Вырыпаев – талантливый, изощренный и, самое главное, хитроумный драматург. Он умеет ловко ловить смыслы и расставлять акценты. Но вот беда, ему нравится издеваться над своими героями. Да и над зрителями. Жалость тесно соседствует с цинизмом. Неистребимое желание сделать все так же, как в жизни, невольно опускает искусство, стирает грань между пьяной дракой в коммуналке и академической сценой. Отсюда и ненормативная лексика, которую так навязчиво стараются сделать нормативной. Не пропуская ни одной буквы. «Что все это значит, … твою мать! – кричит Катя пропитым голосом и поясняет: – Это я еще не ругаюсь, Валя. Ты просто ни разу не слышал, как я ругаюсь. Я тебе, б…, щас покажу твою комнату, твою мать! Я тебе щас устрою!..» А муж отвечает, словно герой боевика: «Слушай меня внимательно, детка… Если не хочешь, чт бы я твои мозги, мать твою, размазал по стенке. У тебя проблемы. Большие проблемы». И для непонятливых добавляет: «Это язык будущего. Скоро все так разговаривать будут. И ты. И я. И Родина твоя».
Но Валентину хорошо. Он уже умер. Однако мы еще живы, и вырыпаевские «разоблачения» навязываются живым. Автор подсовывает публике зеркало, но оно заляпано грязными руками. Пожалуй, лучше такое зеркало просто завесить, опустить занавес. Тем более что в доме покойник. Но Иван Вырыпаев, как и вся новая драматургия, давно выбрал самый легкий путь и последовательно по нему движется – от успеха к успеху. Умение извлекать из грязи прибыль – несомненный признак таланта.
Живые и мертвые
Самое противное на псковской премьере – громкий радостный смех девочки лет семи. Такова была ее реакция на мат на сцене. Публика, в большинстве своем, вообще отреагировала на этот мат живо и весело. Но я говорю «не вообще», а о той девочке. Потолок ветхого здания театра от этого не рухнул, что уже можно признать несомненным режиссерским успехом. «Скоро все так разговаривать будут. И ты. И я. И Родина твоя».
Но как бы противоречива не была пьеса, со спектаклем дела обстоят еще сложнее. Галина Шукшанова, когда ей приходится перевоплощаться в восемнадцатилетнюю девочку, смотрится по меньшей мере странно. Станиславский бы охрип от бесконечных выкриков «не верю!». Хорошо, что большую часть спектакля Галина Шукшанова играет шестидесятилетнюю алкоголичку. У Нины Семёновой более благодарная роль. В ней больше совпадений. Но общего впечатления это изменить не может. К тому же Валентин в исполнении Романа Сердюкова напоминает тень, участвующую в прениях.
Не знаю, каков уж был истинный замысел Анджея Садовски, но страдать он на своем спектакле все же заставил.
Самое противное на псковской премьере – громкий радостный смех девочки лет семи. Такова была ее реакция на мат на сцене.
И напоследок еще одна цитата из пьесы, вдохновившей Ивана Вырыпаева на подвиг: «Еще Пушкин, Александр Сергеевич, говаривал: что важно Лондону, то рано для Москвы...» Может быть то, что важно Москве, еще рано для псковского академического театра?
Автор подсовывает публике зеркало, но оно заляпано грязными руками. Пожалуй, лучше такое зеркало просто завесить, опустить занавес.
