Но здесь не о том.
Все-таки мы поколение, воспитанное бабушками — хорошими, плохими, спокойными, вспыльчивыми — как повезет, но бабушками. Пожалуй, мы были последним поколением, у кого эти бабушки были. Больше таких не делают. Плоды Просвещенья-с.
Сначала по книге сделали спектакль, а в 2009 году Сергей Снежкин снял кино.
Про книгу все сразу заговорили. Про кино тоже говорят. И я скажу.
Фильм так себе, а бабушку жалко. Это если кратко.
Ниже расскажу подробнее.
Во-первых, если в книге повествование ведется от лица мальчика — то есть всю истории мы видим немножко «снизу» детскими глазами, то в фильме позиция зрителя — несколько третесторонняя-отстраненная. Это не взгляд «из детства», не рассказ маленького мальчика, а вполне себе взрослая история и взрослое кино.
Так, понятно, проще, но если вспомнить советскую школу детского кино, и то, как умели наши режиссеры показать самый обычный повседневный мир именно детскими глазами — я не говорю о классиках жанра, но есть же довольно много обычных лент вроде «Мой добрый папа» — упростили, в общем.
Но тут же создатели фильма наткнулись на еще одну проблему.
Мы поколение, воспитанное бабушками — хорошими, плохими, спокойными, вспыльчивыми — как повезет, но бабушками. Мы были последним поколением, у кого эти бабушки были. Больше таких не делают
В повести, где повествование идет от имени мальчика, система прорисовки персонажей понятна — чем ближе к центральному герой — чем четче, чем дальше — тем схематичнее. Поэтому вот на переднем плане бабушка, чуть подальше мама, совсем далеко — отчим.
Собственно, фигура нового маминого мужа претерпела кардинальные изменения, и это ключевым образом меняет ситуацию.
Книижная история — это история про то, как в родительском доме мать разрушила первый брак своей дочери, поэтому наученная горьким опытом она теперь живет любой ценой — но отдельно. А цена, правда, немаленькая. В книге забрать ребенка было твердым мужским решением отчима, и именно с его помощью и поддержкой мать наконец решается на этот шаг: «Он будет с нами, мы это вчера решили. Скандал будет, и не один, но поддаваться не смей. Хватит ребенка калечить. Ты его мать. Почему он должен с сумасшедшими стариками жить? ... Я не только не уйду, я считаю, что и говорить с ними я должен. На тебя они влияют, а я им скажу все, как мы решили».
В фильме отчим — такой непонятный забулдыга, который клянчит деньги на выпивку, готов продать чужой бинокль, чтобы купить «для сугреву» и за которым надо следить, как за ребенком, чтобы не напился и не пропил все деньги. Это он предлагает оставить этого несчастного больного ребенка бабушке, а самим родить «своего и здорового». Это человек, которого надо на себе вытягивать. И понятно, что у героини (в фильме она безымянна) в такой ситуации просто не остается никакого выхода, потому что единственным человеком, от которого она может получить хоть какую-то помощь, остается бабушка — за ту цену и на тех условиях, которые она назначает.
У Санаева внук, живущий у бабушки — прямое следствие бабушкиного самодурства и тоталитаризма. В кино это практически не жизненная необходимость. Бабушка — какая есть. Другой все равно нету.
В книге мама, которую называют «наша чумочка», примерно равнозначна бабушке, тщетно пытается выстроить нормальный диалог и до последнего решить ситуацию по-человечески:
«Разговор, начатый бабушкой неторопливо и дружелюбно, медленно и незаметно переходил в скандал. Никогда не успевал я заметить, с чего все начиналось. Только что, не обращая внимания на мои просьбы дать с мамой поговорить, бабушка рассказывала про актрису Гурченко, и вот уже она швыряет об пол бутылку с "Боржоми".
Бутылка разбивается, брызгает маме по ногам шипящими зелеными осколками, а бабушка кричит, что больной старик ездил за "Боржоми" в Елисеевский. Вот они спокойно обсуждают уехавшего в Америку Бердичевского, и вот бабушка, потрясая тяжелым деревянным фокстерьером с дедушкиного буфета, бегает за мамой вокруг стола и кричит, что проломит ей голову, а я плачу под столом и пытаюсь отскрести от пола пластилинового человечка, которого слепил к маминому приходу и которого они на бегу раздавили.
Вот мама просит отдать ей шубу, и вот бабушка, крикнув: "На тебе, Оленька, шубу!", поворачивается спиной и спускает зеленые трико, изумляя меня чем-то необъятным и бело-розовым.
В книге мать и отчим твердо решили забрать ребенка, и бабушка умирает, не вынеся разлуки с внуком. В кино мать, наконец, может жить с сыном только потому, что бабушка умерла, то есть буквально «через ее труп»
— Что ж ты жопу при ребенке показываешь, хулиганка! — кричит мама.
— Ничего, это его бабушки жопа, а не какой-нибудь бляди, которая променяла ребенка на карлика! — кричит в ответ бабушка.
Каждый раз мамин приход заканчивался подобным образом, и каждый раз я до последнего момента надеялся, что все обойдется. Не обходилось. Я пробовал унять разгорающийся скандал, плакал, тоже кричал что-то, загораживал маму от бабушки, но меня по-прежнему не существовало. Я даже говорил, будто у меня заложило нос, надеясь, что, забыв про маму, бабушка бросится ко мне с каплями, но не помогало и это. Когда приходила мама, бабушка не соблюдала правил, и скандал вспыхивал, даже если я болел на самом деле.
Выгнав маму, бабушка захлопывала дверь, плакала и говорила, что ее довели. Я молча соглашался».
«Чумочки» в кино тоже нет. И ситуация вообще выглядит странно — ведь если матери есть где жить, а отец все равно ей дает хоть какие-то деньги, то почему не забрать ребенка к себе? Может, ее сожитель против? Или он настолько асоциален, что ребенку лучше с ним не жить?
В книге дочь затравлена и боится матери, и именно ее новый муж становится ей поддержкой и опорой, с его помощью она наконец решает эту проблему. Когда мать и отчим твердо решили забрать ребенка, и бабушка умирает, не вынеся разлуки с внуком.
В кино мать, наконец, может жить с сыном только потому, что бабушка умерла, то есть в буквальном смысле «через ее труп».
И мальчика в фильме — тоже нет. Вот этого центрального персонажа, который описывает ситуацию со своего чисто детского восприятия, с этими абсолютно детскими акцентами и связями, для которого цемент и лосось — такие же равнозначные жизненные явления, как например мама и бабушка:
«Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карлика-кровопийцу и повесила на бабушкину шею тяжкой крестягой. Так я с четырех лет и вишу. Свою повесть я решил начать с рассказа о купании, и не сомневайтесь, что рассказ этот будет интересным. Купание у бабушки было значительной процедурой, и вы в этом сейчас убедитесь».
Нет и главного смысла, главной метафоры книги — «Похороните меня за плинтусом». Мальчик просит, чтобы его похоронили за плинтусом, чтобы он мог там лежать и смотреть на маму. Эта книга про то, как ребенок хочет к маме — независимо ни от чего только с мамой ему хорошо и комфортно, она говорит о том, что действительно ему интересно, грызет спичечные головки, разрешает ходить задом наперед и дарит то, что ему действительно хочет иметь.
Что же остается? Остается бабушка.
Это «только» — его вовсе не мало, и бабушка правда заслуживает отдельного разговора. Пожалуй, роль, сыгранная Светланой Крючковой, самая убедительная в фильме. Если Санаев написал книгу про мальчика, то Снежкин снял кино про бабушку, и именно про нее.
Она — центр этого мироздания, этой огромной номенклатурной забитой вещами квартиры, а все вращаются вокруг нее на орбите — внук, муж, дочка. Она определяет их жизнь и распорядок дня, крутит котлеты, нервно прячет деньги, ругается через слово и боится, что у нее отнимут квартиру.
Кульминация фильма (опять же, в отличие от книги, где кульминация — это мама, встреча с мамой и решение жить с ней) — монолог бабушки, такой сильный, потрясающе сильный В книге он тоже есть, слово в слово, но в книге он не запоминается. А здесь можно сидеть и молча плакать, когда она держит плечом трубку, говорит, при этом не переставая крутить котлеты и делать другие домашние дела — все время что-то делать, потому что за многие годы уже не помнит, как можно иначе, потому что по-другому уже никак нельзя.
Как на ней, киевлянке, женился ловелас и МХАТовский актер, как выяснилось, на спор; как они жили потом в Москве; дальше — война, эвакуация, смерть первого и очень любимого ребенка в годовалом возрасте, поход на последние деньги к врачу и страшный диагноз в 23 года, что она уже никогда не сможет иметь детей. Потом — неожиданная беременность нелюбимой дочкой, жизнь в безденежье — когда варишь ребенку кашу, а сама ешь то, что собрала хлебом с кастрюльки; нервы, больница. И никакой поддержки от мужа. Только покрутит пальцами у виска и пойдет обсуждать стройность ног очередной светской красотки.
И надо быть сильной, потому что сильной больше быть некому, и домашние воспринимают тебя как ломовую лошадь и считают это нормой, и никто даже не задумывается, что ты тоже нуждаешься в участии и поддержке.
И так много, много лет — что там, в душе остается, после того, как выплаканы все слезки?
Если мужчина слаб, то сильной приходится быть женщине, и она не виновата, что становится монстром, который превращает жизнь в ад — свою и окружающих
Это ощущение жизни, которая прошла не так, как хотелось, и не так, как ждалось. И вот на то, чтобы все это вытянуть, тебя хватило, а на то, чтобы прожить так, как ты хотела — уже нет.
И это трагедия. Женщина не должна быть сильной.
Все-таки Бог создал женщину слабой, она не должна быть сильной, стержнем сама по себе, она все-таки должна жить, черпая силу в мужчине.
А если мужчина слаб, то сильной приходится быть женщине — она действительно не виновата, если не может с этим справиться и становится монстром, который превращает жизнь в ад — свою и окружающих.
Но сильных мужчин в фильме режиссера Снежкина нет.
Ни одного.
Автор: Наталья Андросенко
