– С джазом – тоже для нас?
– Да нет, это всегда. Как-то надо заряжаться по утрам.
– Теленовостями, например.
– Да телевизор вообще не нужен!
– Ну что-то ведь вы смотрите?
– «Кармелиту». А чего вы смеетесь? У меня мама смотрит, ну и я заодно. Там очень серьезные люди. И мама по-честному за них переживает, и я, что самое смешное. Я вообще очень наивный зритель. Жалко, сейчас бразильских сериалов не показывают…
– У вас, наверное, как в сериале, каждый день разный?
– Нет, одинаковый. Я человек консервативный, и разнообразие не для меня. Преподаю в колледже искусств и занимаюсь сам часа по три. Некорректное сравнение, но Спиваков говорит то, о чем я думаю: чем ты больше знаешь, тем отдаленнее перспектива. Все время надо точить. А моя мама переживает – ну чего ты все дуешь, дуешь. Она за меня очень волнуется. Мой младший брат, тоже саксофонист – семейный человек, жена хорошая, двое детей, две машины. А я считаюсь чуть-чуть недоделанным…
– Разве не мама на саксофон в детстве ориентировала?
– Не, абсолютно случайно все получилось. Я-то своего сына Гришу сам отвел, по-моему, на скрипку. Но с ней он быстро развязался, перешел на фортепиано, потом на гитару, а сейчас ему 20 лет, и играет он на барабанах. Ну вот, классе в третьем или в четвертом к нам в школу №19 прямо на урок пришел такой интересный человек – волосатый, с бородкой. Выяснял наши музыкальные способности – на подоконнике пальцем ритм отбивал, надо повторить. Ну, я и повторил. И оказался в духовом оркестре. А человек этот оказался Мирон Исаакович Литвак, который сейчас директор музыкальной школы №5. Занимались мы в актовом зале завода «Гидроимпульс». Помню, выдали нам всем по какому-то инструменту. Мне достался баритон, духовой инструмент габаритами чуть ли не с холодильник. А я был пониже холодильника. Явился я с этим баритоном домой, мама говорит: все-все-все, не надо нам такого, носи что-нибудь поменьше. Недолго я с баритоном промучился, дали альт – то же самое, но поменьше. И вот я два года на этом альте…
– То есть затянуло сразу?
– Нет, сразу я не пошел. Друг у меня был, Димка Фролов, он немедленно записался в оркестр, и ему маленькую трубу дали. Я думаю – у-у, это хорошая штука, мне тоже такую надо. И пошел на репетицию. Сейчас уже, может, никто и не помнит то время, когда были самодеятельные творческие коллективы при заводах, при школах. При «Гидроимпульсе» был духовой оркестр, детский эстрадный оркестр «Зарница». Мы каждое лето в лагерь «Колос» отрядом ездили, на фестивалях выступали. Детство очень интенсивно проходило и очень полезно, не просто так собак гоняли. Я сейчас смотрю – ходят по городу волосатые мальчишки с гитарами, и некуда людям пристроиться. А то, что с нами происходило, – это было просто замечательно.
– У сына такого пласта в жизни не было?
– Нет, но я сам пытался и пытаюсь ему такой пласт организовать. Может, моя самая большая заслуга в жизни – в том, что мы с ним дружим. Мы не живем вместе, но это дружбе не мешает.
– Но родители могут и заблуждаться относительно своих отношений с детьми.
– Нет-нет. Во-первых, степень доверия. Я своим родителям никогда ничего такого не рассказывал. По-моему, это основной показатель.
– Вы сына, наверное, не ругаете, отсюда и доверие.
– А за что ругать-то? Хороший мальчик, учится на одни пятерки. Ну, по-детски что-то погоняет… Мы с ним играем вместе в джазовом коллективе.
– Где играете? Псковские кафе?
– Давно уже нет. Ездим немножко, выступаем. Один, наверное, в городе такой коллектив, стабильно существующий. Я семь лет руководил областным симфоническим оркестром, но это дело благополучно оставил, полностью переключился на джазовую музыку. Это мне нравится. Ощущение признания для меня – это когда вешается бумажка формата A4 с объявлением о нашем концерте, и в филармонии в зале сидит девятьсот человек. Люди мы местные, и за славой вне Пскова не гонимся. Я тут живу, тут и работаю, тут и польза.
На дне
– Вы в Пскове родились? У вас такая запорожская внешность.
– Это она сейчас запорожская по определенным причинам. А раньше-то она была обыкновенная. У меня все псковские. Самое удивительное, что все прадеды и прабабки из близлежащих деревень. Одна прабабушка из Порховского района, это километров 40 отсюда. Вторая – из Торошино. А фамилия «родом» из деревни Галковичи, направо от хлебокомбината. Все как-то рядом были, круг километров пятьдесят, и меня очень греет, что у меня тут все родное. В Пскове одна бабушка жила в конце улицы Льва Толстого, а вторая – возле Любятовской церкви: в детстве на велике от одного дома до другого я доезжал за пять минут. Это моя родина, мой район. У меня там каждая дырка в заборе – своя. И какой-то рафинированности я не чувствую.
– Неужели никогда не хотелось рафинированность искусственно создать – в Москву, в Питер податься?
– Нет. Хотя у нас тут особое место. Есть город Дно. А у нас тут дно в смысле культуры. Был у меня знакомый, профессор Ленинградской консерватории, Орехов. Приехал к нам в девяносто каком-то году. «Ой, – говорит, – какой у вас город красивый. Но из достижений культуры – только Чертово колесо…» Припечатал. Кто может, уезжает в Москву или Питер. Остаются вроде как неудачники.
– Ну прямо. А как же идейные?
– Идейный неудачник не лучше! Ему еще и тяжелее.
– Но вы-то остались!
– Я учился в Казани в консерватории. Приглашали оставаться. Но у меня уже тут была ответственность – я работал в музучилище, руководил студенческим оркестром. А потом большой оркестр из ничего собрали. Мы с тогдашним директором училища Василием Ивановичем Андреевым в задумках сидели, что бы такого сделать на базе студенческого оркестра. Потом Александр Петрович Роор подтянулся. Но трудно с кадрами было – город-то маленький, нет ротации, отбора.
Настоящее – Шульженко и «Золушка»
– Областной оркестр – это уже высокий, взрослый уровень. И критика жестче, и ошибки болезненнее.
– Из-за большой ошибки я из оркестра и ушел. Я очень ошибся. Был пятилетний юбилей оркестра, два концерта. Один – «попса». Второй – серьезный, концерт Чайковского. Солиста пригласили из Петербурга. Приехал, стали репетировать – вижу, что человек не готов. Нужно было волевым решением отменить концерт. Это тот случай, когда ты не слушаешь внутренний голос и страдаешь потом от этого всю оставшуюся жизнь. Мы так уделались на том концерте… Оркестранты после выступления кустами, через Детский парк, по домам расходились. У меня состояние было – чуть ли не до инсульта. Страшные вещи. А могло бы быть все по-другому. Я, может, еще там и работал бы…
– Но ведь наверняка публика и на том злополучном концерте горячо благодарила.
– У нас люди признательные. Дело в другом: у меня есть своя планка – я ее добиваюсь или нет. Иначе что? Маленький городок, никто ничего не понимает, будем тут мастырить себе потихонечку? Многие такую позицию и занимают. Мне это не нравится. И в других, и в себе. Гнать такого червяка надо работой.
– То есть звезда – это не про вас.
– Сейчас очень модно быть звездой. Это все так преувеличено. По «Культуре» иногда повторяют замечательный концерт Шульженко. И я всегда смотрю его и плачу. Две вещи, на которых я всегда плачу, – это концерт и фильм «Золушка». Днем смотрю, ночью, в сто восемнадцатый раз – не важно. Жизнь не всегда так трогает.
– Это вы такой сентиментальный или искусство такое сильное?
– Искусство. Я-то нормальный… Четырех вокалистов люблю нежно – это Шульженко, Рэй Чарльз, Армстронг и Билли Холидэй. Сюда же можно прибавить Нонну Мордюкову и мою бабушку Нину Дмитриевну Иванову.
– Бабушку?
– Она была очень похожа на Мордюкову. Статная русская красавица, четыре класса образования, замечательный человек. Шедевр. Удивительная музыкальная одаренность. Как определить качество выступления? Есть чудо – или нет. Его не обязательно формально осознавать, оно просто должно быть. Когда бабушка пела – было чудо. И она, наверное, самым важным человеком для меня была. Она не так давно умерла, в возрасте за восемьдесят. И такое ощущение, что я потерял какую-то защиту…
Сплошной порядок? Ужасно!
Обращаю внимание на веселенькую клеенку на столе, всю в подсолнухах.
– Здорово, правда? Сам выбирал. Я вообще желтый цвет люблю.
– Ах, эти желтые ботинки…
– Между прочим, заметную роль в моей судьбе сыграли. Я еще маленьким был, возвращался с репетиции с «Гидроимпульса». А у мебельного магазина ларек «Союзпечать», он и сейчас там. Сбоку под стекло раньше виниловые пластинки выставляли. Смотрю – на обложке желтые ботинки. Поднимаю глаза выше – стоит с трубой, черный такой. Негр, короче. Первый раз я такого человека видел. Это оказался Луи Армстронг. Купил я пластинку за 2 рубля 15 копеек. Концерт Армстронга в Карнеги-холле заслушал до дыр. Каждый день приходил из школы, ставил пластинку и начинал по дивану барабанить, подыгрывать. Происходил почти что материальный процесс всасывания. Как воду пьешь и насыщаешься… И ведь это не модный «Битлз» был. К моде это не имело отношения. Бог навел на это чудо, настоящее и гениальное.
– Про мечту глупо спрашивать, но она же все равно у каждого есть?
– А что, я люблю мечтать (задумывается). Чтобы мир был на Земле… Холодильник другой хочу. Инструмент бы получше. Но это гораздо дороже, в эту сумму много холодильников войдет. Чувствую, что мой инструмент поджимает, не дает все, что я хочу. С бытовой точки зрения это баловство, конечно. А с художественной… И эта вилка все время. Во дворе вроде грязно, думаешь: ну как живем-то, в грязи... А был в Германии – везде пахнет шампунем, даже в парке. Но сплошной порядок – это ужасно. Не проскочишь. Стремление к гармонии может быть только стремлением. В этом и сумасшествие, и кайф, и все вместе.
Аркадий Галковский, саксофонист. Родился в Пскове в 1966 году. Окончил музыкальное училище, Казанскую государственную консерваторию по классу кларнета. Преподаватель областного колледжа искусств. Семь лет был главным дирижером областного симфонического оркестра. О своих грамотах и премиях распространяться не любит. Руководит джаз-квартетом.
– Музыка – искусство временное. Важна эта секунда. Прошлое уже не считается. Только вперед. Наверное, так и жить надо. То, что ты когда-то чего-то достиг, – это ерунда. Слова «берегите себя» я воспринимаю именно в этом значении – беречь себя, свой мир для работы.
