Со сцены обновлённого псковского театра драмы в начале сентября отзвучала озорная и нежная постановка «Граф Нулин» (реж. В. Сенин). Вдруг подумалось, что в силу литературной и драматической устной русской традиции она могла бы быть названа «Наталья Павловна» (как, скажем, «Татьяна Ларина» вместо «Евгения Онегина»...), поскольку в пьесе, как, впрочем, и в поэме Александра Сергеевича нашего Пушкина тонкие линии развития характера героини в разных ситуациях раскрываются в условиях маленького спектакля - очень ярко, просто - исчерпывающе.На впечатления от этого события наслоились воспоминания о недавней премьере. На большой сцене театра поставлен психологический шедевр норвежского драматурга-класс
А образ Гедды и идея пьесы выросли из стремления драматурга дать анализ особой среды - скандинавского быта, который к концу 19 века из провинциального и патриархального вдруг перерос в некий эталон респектабельност
Для них подчиняться законам жизни общества - значит стать рабом. Невыносимая цена для человека эпохи конца ХIХ, ощущающего себя, прежде всего, личностью. Безусловно, красива идея, которая долго питала художников-роман
Но Ибсен - один из самых привлекательных драматургов уже на протяжении почти полутора веков. Почему? Потому что затхлый мир общества (в частности, скандинавского) на театральной сцене у него «взрывают» не герои, а антигерои в трафаретных с виду масках «непонятых» людей.
Успех в пьесах такого рода завоевать, на наш взгляд, очень сложно. Все должно держаться на конгениальной содержанию пьесы игре исполнителя главной роли. Смысл всей пьесы виделся в том, как высветить на общем «обыденном» фоне характер героя (героини). Во всей его причудливой сложности, доходящей от предельной амбициозности до саморазоблачения и самоотрицания, саморазрушения.
Кажется, так и было, до недавнего времени. Пьесы драматурга живут именами исполнителей героев. Но время-то другое. Как сказала гениальная Алла Демидова в одном из нечастых интервью, в обществе начисто исчезли идея героизации и потребность в ней, жажда испытать ощущение «высокого» сменилась ненасытной потребностью к самовыражению и самореализации на уровне уже почти животных инстинктов. Исчезла ли при этом красота возвышенного, и каков ее смысл?
Возвращаясь к «Гедде» на псковской сцене… В спектакле много красоты. Мы рады такому прочтению пьесы современным режиссером Викторией Луговой. Ведь работа режиссера в современном спектакле, и это - его реалии, замещает собой игру даже потенциально гениальных конкретных исполнителей. Да может быть, даже, режиссер намеренно нивелирует «гениальные» всплески в игре отдельных актеров (есть ли они сейчас?), подчиняя все общему постановочному замыслу.
Дай Бог, чтобы он реализовался во всех подробностях. Но, с другой стороны, нам видится, зритель тотально не готов и не очень-то хочет вникать в эти подробности, а в результате не видит и общего.
Ведь вот в обруганном «Графе Нулине» какая чудесно-красивая сценография, какое разнообразное переменчивое музыкальное течение спектакля, тонко раскрывающее вместе с пушкинским текстом его содержание, как богаты модуляциями актерские реплики, какой подтекст. Но сложилось впечатление, что премьеру спектакля посетили почти исключительно «глухие» и «слепые» псковские «театралы». И проглядели, и «прослушали» Пушкина...При этом были очень сердиты, и эмоции эти к театру и эстетике вообще отношения не имели.
«Гедду Габлер» автор этих заметок когда-то видел в Ленинграде, в постановке Паневежиского театра драмы (там играл Д. Банионис). Спектакль был тяжеловесный, вполне провинциальный, с неясной мотивацией и предсказуемостью поступков и монологов героев. На этом фоне нынешняя постановка кажется по-моцартовски легкой и приятной пьесой, хотя длится более трех часов, грозя превратиться уже в «перегруженную» малеровско-штрау
Действующих лиц в спектакле больше, чем в пьесе. На сцене появляются тени - призраки, символизирующие внутренний голос героини или же раскрывающие общий подтекст (монологи и диалоги, в том числе, из других пьес). Это вполне убедительно демонстрирует мысль, когда-то мощно запечатленную в пьесах драматурга и выраженную не только в названии пьес («Нора», «Гедда»). Мысль о том, что женщина в жизни и на сцене становится главным действующим лицом, существом сложным, трагическим, с многострунной душой, а с другой стороны - существом, от тоски ли или скуки, вполне «озверевшим». Для решения образа главной героини был предложен образ женщины-кошки. Или пантеры...
Впечатления от спектакля вполне убедили и в том, что он держится, на самом деле, на противостоянии и мучительной борьбе характеров двух героинь. Дуэт-дуэль двух героинь - темной и светлой - должна выглядеть и вполне выглядит выразительной, экспрессивной. Снова звучит вопрос, ясно поставленный в пьесе: что является силой в женщине и побеждает: нежная привязанность и преданность или самоуверенность и непомерные амбиции? Правда, развязка и некий возможный ответ разочаровывают своей неожиданной неясностью, «смазанностью». И «бутафорская» смерть черной героини - лопающийся шарик, и поспешная «измена» светлой героини, превращающая ее в малодушную эгоистку...
В конце концов, возникает необходимость поговорить и о мужских персонажах.
С ними как-то проще... Главный коварный и пошлый злодей Бракк был сыгран со вкусом. Талантливый герой-неудачник Левборг прекрасно вписался в современность. Оказывается, так, как пьют и «разлагаются» у нас сейчас, давно уже пили в стране троллей и фьордов. Обремененный степенями ученый муж Гедды, Тесман, - по-современному суетлив, разбросан, материально озабочен. Интересно, насколько далеко можно уйти от традиционной интерпретации этого образа, «унижающей» интеллигенцию. Наверное, нельзя. Именно он, похоже, и составляет этот угнетающе-серый духовный фон той среды, которая является средой обитания для героев пьесы - и необходимой и невыносимой...Ид
