«Псковская правда» продолжает любопытный проект. Совместно с Национальным культурно-историческим центром им. М.А. Волошина, который расположился в Пскове, мы продолжаем цикл публикаций о любопытных фактах истории, об удивительных людях.Коктебель. Крым
Имя поэта, художника, литературного критика Максимилиана Александровича Волошина неразрывно связано с Крымом, Киммерией, Коктебелем. Здесь он прожил большую часть своей жизни, здесь были написаны его знаменитые акварели, созданы лучшие его стихотворения.Коктебель, «найденный» Волошиным, превращенный им в культурный центр не только России, но и Европы, и поныне живущий в благодарной памяти многих поколений творческой интеллигенции, самое крупное и самое значительное произведение Волошина.
Максимилиан Волошин – оригинальный человек
«Скажите, неужели все, что рассказывают о порядках в вашем доме, правда?» – спросил у Макса гость. «А что рассказывают?» – «Говорят, что каждый, кто приезжает к вам в дом, должен поклясться: мол, считаю Волошина выше Пушкина! Что у вас право первой ночи с любой гостьей. И что, живя у вас, женщины одеваются в «полпижамы»: одна разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другая – в верхней. Еще, что вы молитесь Зевсу. Лечите наложением рук. Угадываете будущее по звездам. Ходите по воде, аки посуху. Приручили дельфина и ежедневно доите его, как корову. Правда это?» – «Конечно, правда!» – гордо воскликнул Макс…
Волошин-гимназист.
Никогда нельзя было понять, дурачится ли Волошин или нет. Мог с самым серьезным видом заявить, что поэт Валерий Брюсов родился в публичном доме. Макс азартно читал лекции, одна другой провокационнее. Аудиторию, состоящую из благопристойных матрон, он просвещал на тему Эроса и 666 сладострастных объятий. Революционно настроенных студентов-материалистов под видом лекции о Великой французской революции потчевал россказнями о том, что Мария-Антуанетта жива-здорова, только перевоплотилась в графиню Х и до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. Под конец Макс ввернул собственные стихи. К счастью, его не побили.
Его спрашивали: «Вы всегда так довольны собой?». Он отвечал патетически: «Всегда!». С ним любили приятельствовать, но редко воспринимали всерьез. Его стихи казались слишком «античными», а акварельные пейзажи – слишком «японскими» (их по достоинству оценили лишь десятилетия спустя).
Красные холмы.
Он даже внешне был чудаковат: маленького роста, но очень широк в плечах и толст, буйная грива волос скрывала и без того короткую шею. Макс внешностью своей гордился: «Семь пудов мужской красоты!» – и одеваться любил экстравагантно. К примеру, по улицам Парижа расхаживал в бархатных штанах до колен, накидке с капюшоном и плюшевом цилиндре – на него вечно оборачивались прохожие.
Женщины судачили: Макс так мало похож на настоящего мужчину, что его не зазорно позвать с собой в баню, потереть спинку. Он и сам, впрочем, любил пустить слух о своей мужской «безопасности». При этом имел бесчисленные романы. Словом, Волошин был самым чудаковатым русским начала ХХ века. В этом мнении сходились все, за исключением тех, кто знал его мать…
Мать оригинального человека
Едва выйдя замуж за отца Макса – добропорядочного судейского чиновника – недавняя выпускница Института благородных девиц Елена Оттобальдовна Глазер (из обрусевших немцев) принялась кроить жизнь по-своему. Для начала пристрастилась к папиросам, потом обрядилась в мужичью рубаху и шаровары, потом нашла себе мужское увлечение – гимнастику с гирями, а затем уж и вовсе, бросив мужа, стала жить по-мужски: устроилась на службу в контору юго-западной железной дороги. О муже она больше не вспоминала. Разве что лет через двадцать после его смерти, на свадьбе друзей сына – Марины Цветаевой и Сергея Эфрона – в графе «свидетели» приходской книги через весь лист подмахнула: «Неутешная вдова коллежского советника Александра Максимовича Кириенко-Волошина».Понятно, что сына эта удивительная дама воспитывала на свой собственный манер. Недаром она дала ему имя Максимилиан, от латинского maximum. Максу разрешалось все, за исключением двух вещей: есть сверх положенного (и без того толстоват) и быть таким, как все.
Автопортрет Волошина.
Затем-то Елена Оттобальдовна оставила сначала Киев, потом Москву: она считала, что Крым – лучшее место для воспитания сына. Тут тебе и горы, и камни, и античные развалины, и остатки генуэзских крепостей, и поселения татар, болгар, греков… «Ты, Макс, продукт смешанных кровей. Вавилонское смешение культур – как раз для тебя», – говорила мать. Она приветствовала интерес сына к оккультизму и мистике и нисколько не огорчалась, что в гимназии тот вечно оставался на второй год. Один из учителей Макса сказал ей: «Из уважения к вам мы будем учить вашего сына, но, увы! Идиотов мы не исправляем». Елена Оттобальдовна только усмехнулась. Не прошло и полугода, как на похоронах того самого учителя второгодник Волошин декламировал свои чудесные стихи – это было первое его публичное выступление…
Жена из алибастра
В кругу богемы ее звали Аморя, но все же Маргарита Сабашникова не могла считаться вполне богемной барышней. Одевалась, во всяком случае, в строгие юбки и английские блузы с высоким воротником. И не имела любовников. Может быть, ей просто не хватало смелости… Она только что вырвалась из дома своего отца, богатого чаеторговца, чтобы посвятить себя живописи. Грезила о безграничной свободе, испепеляющих страстях.
Ведет сквозь волны и туманы мой лунный одинокий путь.
Воплощением всего этого Аморе показался Макс, с его немыслимыми нарядами и вечными провокациями. Его же подкупили ее золотые ресницы и чуть ощутимая «бурятчинка» (Аморя гордилась, что ее прадед был шаманом, и всюду возила с собой его бубен).
Роман начался в Париже – оба слушали лекции в Сорбонне. «Я нашел Ваш портрет», – сказал Макс и потащил Аморю в музей: каменная египетская царевна Таиах улыбалась загадочной амориной улыбкой. «Они слились для меня в единое существо, – говорил друзьям Макс. – Каждый раз приходится делать над собой усилие, чтобы поверить: Маргарита – из тленных плоти и крови, а не из вечного алебастра. Я никогда еще не был так влюблен, а прикоснуться не смею – считаю кощунством!». «Но у тебя же хватит здравомыслия не жениться на женщине из алебастра?» – тревожились друзья. Но Макс слишком любил свой Коктебель! Он пересылал туда все, что, на его взгляд, стоило восхищения: тысячи книг, этнические ножи, чаши, четки, кастаньеты, кораллы, окаменелости, птичьи перья... Словом, сначала Макс отправил в Коктебель копию с изваяния Таиах, а потом, обвенчавшись с Аморей, повез туда и ее.
Мистификация века
Но в Коктебеле Сабашникова не задержалась, сбежав в Петербург к Вячеславу и Лидии Ивановым. Оставшись один, Макс горевал недолго. Нет Амори – есть Татида, Маревна, Вайолет – синеглазая, ирландка, бросившая мужа и помчавшаяся за Волошиным в Коктебель. Но все это так, мимолетные романы.
Елизавета Дмитриева – Черубина де Габриак.
Может быть, только одна женщина зацепила его всерьез. Елизавета Ивановна Дмитриева, студентка Сорбонны по курсу старофранцузской и староиспанской литературы. Хромая от рождения, полноватая, непропорционально большеголовая, зато мила, обаятельна и остроумна. Гумилев пленился первым. Он и уговорил Лилю ехать на лето в Коктебель, к Волошину.
В толпе гостей Николай и Лиля бродили за Максом по горам, тот то и дело останавливался, чтобы приласкать камни или пошептаться с деревьями. Однажды Волошин спросил: «Хотите, зажгу траву?». Простер руку, и трава загорелась, и дым заструился к небу… Что это было? Неизвестная науке энергия или очередная мистификация? Лиля Дмитриева не знала, но максово зевсоподобие сразило ее.
Гумилев получил отставку, а Лиля осталась в Коктебеле и принялась писать стихи – все больше по старофранцузским и староиспанским мотивам, о шпагах, розах и прекрасных дамах. Решено было ехать публиковаться в Петербург, к приятелям Волошина, возглавлявшим модный журнал «Аполлон».
Гумилев, кстати, тоже был одним из редакторов «Аполлона». И сделал все, чтобы конверт со стихами Дмитриевой журнал вернул нераспечатанным. Оказалось, он так и не простил свою неверную возлюбленную. Все это стало завязкой великой мистификации, придуманной и срежиссированной Максом Волошиным.
Дуэльные пистолеты, 19 век.
В один прекрасный день главный редактор «Аполлона» Сергей Маковский получил письмо на надушенной бумаге с траурным обрезом. Девиз на сургучной печати гласил: «Горе побежденным». В письме были стихи – о шпагах, розах и прекрасных дамах – подписанные таинственным именем: Черубина де Габриак. Обратного адреса на конверте не было. «Католичка, полуиспанка-полуфранцуженка, аристократка, очень юная, очень красивая и очень несчастная», – сдедуктировали в «Аполлоне». Особенно заинтригован был сам Маковский. «Вот видите, Максимилиан Александрович, – в тот же вечер говорил он Волошину, показывая стихи Черубины, – среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!»
А вскоре таинственная Черубина позвонила Маковскому, и начался головокружительный телефонный роман. Влюбился не только Маковский, который хотя бы слышал голос Черубины, но и художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Гумилев, Волошин (по крайней мере, он так говорил), весь Петербург! Когда Черубина сказала по телефону, что опасно больна, на первых страницах газет появились сводки о состоянии ее здоровья. Когда, выздоровев, отправилась к родне во Францию, билеты на Парижский поезд были раскуплены в считанные часы. Так же как и яд в аптеках, когда Черубина, вернувшись в Петербург, по настоянию своего исповедника-иезуита дала обет постричься в монахини. Если учесть, что Черубину никто никогда не видел – истинное безумие!
Были у таинственной поэтессы и недоброжелатели. К примеру, Елизавета Дмитриева, жившая в Петербурге почти затворницей, умудрялась распространять меткие эпиграммы и пародии на Черубину
де Габриак. Считалось, что Лиля просто страдает от ревности. Мстительный Гумилев торжествовал. И чтоб сделать ей еще больнее, принялся повсюду говорить о Дмитриевой непристойности. Одну из них услышал Волошин и отвесил Гумилеву пощечину. Кто бы мог ожидать рукоприкладства от вечно добродушного, толстокожего Макса…
Сабашникова и Волошин в Париже.
Настоящие дуэльные пистолеты нашли с трудом, и такие старые, что вполне могли помнить Пушкина с Дантесом. За семьдесят лет Петербург отвык от дуэлей, и поединок поэтов – чудом кончившийся бескровно – в газетах назвали водевильным. Полиция раскрыла это дело, обнаружив на Черной речке галошу одного из секундантов. Так трагедия превратилась в фарс.
Не успел Петербург обсудить подробности скандальной дуэли Волошина с Гумилевым, как грянула новая сенсация: Черубины де Габриак не существует! Елизавета Дмитриева, выслушав очередной упрек в несправедливости, проговорилась: «Черубина – это я». Оказалось, автор ее писем в «Аполлон» – Волошин. Он же сочинил сценарий телефонных разговоров Черубины с Маковским. И болезнь, и Париж, и исповедника-иезуита, и даже вражду Черубины с Дмитриевой – все это придумал Макс. Он учел все – кроме того, что его обожаемая Лиля сама отравится сладким ядом коленопреклоненной любви Маковского.
Они даже попытались встретиться – Маковский увидел, как некрасива его Черубина, и все было кончено. Но и от Макса Лиля ушла. Она сказала, что не может больше писать стихов, не может и любить – и это месть Черубины…
Коктебель – республика художников и поэтов
С тех пор Волошин всерьез не влюблялся и о женитьбе не помышлял. Отныне главной его заботой сделалась идея создания «летней станции для творческих людей в Коктебеле». Максово гостеприимство достигло теперь каких-то вселенских масштабов (рекорд был поставлен в 1928-м – 600 человек)! К дому постоянно пристраивались какие-то терраски и сарайчики, «обормотов» от лета к лету становилось все больше.Удивительно, но и в 1918-м, когда в Феодосии началась чехарда со сменой власти, всего в десятке километров, в Коктебеле, процветала республика поэтов и художников. Здесь принимали, кормили и спасали всех, кто в этом нуждался. Это напоминало игру в казаки-разбойники: когда генерал Сулькевич выбил красных из Крыма, Волошин прятал у себя делегата подпольного большевистского съезда. «Имейте в виду, что когда вы будете у власти, точно так же я буду поступать и с вашими врагами!» – пообещал Макс спасенному на прощание. И не обманул.
Эпилог
Прошло почти сто лет, а имя Макса до сих пор собирает, вдохновляет литераторов, художников, историков, музыкантов, поэтов со всего света – всех, кому близка наша культура. И не только в Крыму, но и в Пскове.Автор: Андрей Субботин
