Ходят по городу люди, в том числе – художники, но вы даже представить себе не можете, насколько несхожих между собою людей мы именуем этим словом – художник. Александра Коростелева вы вполне можете знать, но для одних он – живописец, для других – скульптор и резчик по дереву, для третьих – реставратор, а четвертые числят его в любимых педагогах. По-моему, в первую очередь он все-таки живописец, хотя и во все прочее вкладывает души и таланта не меньше, чем в живопись. И интересен он был завсегдатаям вернисажей всегда, начиная с участия его в общегородских молодежных выставках. Приехал в Псков 19 лет тому назад художник южной (одесской) школы. Для Северо-Запада не были привычны ни его колорит (теплая цветовая гамма с преобладанием оранжевого и синего), ни композиционные поиски (мир-то такую свободу знал и видел, но Псков – пока нет), ни выбираемые им темы.
Мысли и дела наши, светлые и темные – что перевесит?
Саша – редкий собеседник: интересный, не категоричный, никогда не тянет «одеяло» разговора на себя. В силу своего темперамента не пытается что-либо доказать словами. Его аргументы – это нечто сотворенное собственными руками. То, как он строит свою жизнь, напоминает работу каменщика: кирпичик за кирпичиком, хотите ровную стену – будьте любезны не халтурить даже в малом. Есть в его биографии прелюбопытные кирпичики – участие в реставрации коптского храма в Каире (Египет) и православного монастыря на Валдае. Его картину едва не подарили главе правительства Болгарии Тодору Живкову. Похоже, Живкову не повезло, не доехал он до Болграда. Именно в этом небольшом украинском городке жил Александр в ту пору, а родители его живут там и сегодня. Болград, в XIX веке населенный в основном болгарами, исправно поставляет миру политических лидеров. Оттуда родом немалая часть болгарского правительства (8 министров), в Болграде родился и пятый президент Украины Петр Порошенко.
Но мы собирались говорить вовсе не о кузнице политических кадров. Вернемся к художнику. Коростелев окончил одесское художественное училище им. М.Б. Грекова. Затем еще два года учился в Киевской Академии художеств.
– Судя по некоторым из выпускников, одесское художественное училище – совершенно особая история?
– Ну да, здесь вполне можно говорить о яркой, самобытной и узнаваемой школе. Мне повезло с преподавателями. Виталий Мурсалович Аликберов – не только классный рисовальщик, но и один из последних могикан. Он и Валентин Андреевич Захарченко – главные мои учителя. Захарченко научил дотошности, умению находить четкую схему создаваемой работы и самостоятельности, Аликберов – скорости, мимолетности ощущений, точности. Именно он дал почувствовать всю прелесть мягких материалов – угля и сангины – и приучил ими писать. Кроме занятий он организовал еще и рисовальные вечера, и мы по два часа вечером рисовали натурщиков, не было натуры – позировали сами.
Трое.
– Сколько раз в неделю?
– Каждый день. При этом нас ведь не заставляли, но никто не хотел пропускать, наоборот – мы рвались туда. Умел Виталий Мурсалович «заводить» учеников.
– А в Пскове такие вечера не нужны? И вообще, псковская художественная среда – она существует?
– Если мерить прежними мерками – не идеальная, конечно, но коль скоро есть художники, то и среда существует. Не такая сочная и яркая, как мечталось бы, но есть. А рисовальные вечера в городе – мечта, ведь должен же где-то художник общаться.
– Соратники и единомышленники среди художников у тебя есть?
– Наверное, не слишком много. Дорожу общением с Ильей Семиным. Анатолий Николаевич Елизаров вызывает не только безмерное уважение, как аксакал с псковского художественного Олимпа, но и живейший интерес, как собеседник и вообще – Художник настоящий.
– Ты, хотя и считаешь себя человеком оседлым, немало попутешествовал. И что все-таки для тебя Псков – случайность или закономерность? Есть ли действительно в этом городе магнетизм или все это – миф?
– Знаешь, пожалуй, я до этого нигде не ощущал себя на родине, лишь в Киеве и в Пскове почувствовал этот дух родины, древний дух. Для меня эти два города не просто связаны, но даже чем-то схожи – и там, и здесь присутствует не просто состояние патриархальности, но и невольной сопричастности с древностью, с отечественной историей.
– Если не секрет, чем – кроме живописи, разумеется – ты еще в мастерской занимаешься?
– Реставрацией мебели. Пытаюсь писать тематические работы для Центра им. Максимилиана Волошина. Есть уже замыслы батальных сцен на тему Русско-японской войны.
– А когда-нибудь прежде тебя военная тема интересовала или это – лишь первые твои шаги?
– Ты не поверишь, но самые, пожалуй, яркие воспоминания детства – это то, как я лепил из пластилина фигурки воинов, придумывал и составлял из них сцены сражений и зарисовывал все это на бумаге. Я тогда увлекался древнегреческими сюжетами, позже – наполеоновскими войнами, и сейчас это все всплывает.
И тут же Александр с увлечением пересказывает мне некоторые малоизвестные эпизоды героических сражений времен Русско-японской войны, приводит интересные примеры подвигов русских солдат, и я вижу, что он действительно увлечен и это – тоже его тема.
В мастерской стоит на мольберте (профессиональный двухсторонний станок, да еще и не один – просто на зависть оборудованное ателье) незавершенный холст с угадывающимся смысловым подтекстом. Не выдерживаю и начинаю расспрашивать.
– Что тебе сейчас интереснее всего писать?
– А вот такое – созерцательное.
Удаляющаяся от зрителя женская фигура, на плечах – своеобразное коромысло. Вот она и проявляется вполне наглядно, нелюбовь Коростелева к поверхностному знанию и изображению. Как хорошего пловца тянет на глубину, так и Саша предпочитает поразмышлять и попытаться дойти до глубинного смысла.
– Признавайся, что за птицы сидят над плечами этой женщины?
– Сама жизнь человеческая: стоит на земле прочно и в то же время стремится к небу, а птицы – мысли и дела наши («Помыслено – стало быть, сделано») за всю жизнь, справа – темные, слева – светлые. Эти поиски – они ведь вечные, и не у меня одного, все мы пытаемся, переступив через привычные проблемы, прийти к высшему смыслу.
– Давно пишешь?
– Почти год, с большими перерывами.
– И прочитываемая здесь форма креста (жизнь как крест?), и цвета одежды женщины – отсылка к цвету мафория Божьей Матери, наверное, не случайны?
– Конечно. И гамма моя – теплые тона.
Рядом вижу второй незавершенный холст, на нем – трое: дитя, мать, отец.
– Ты уж прости за расспросы о незаконченных работах, но у тебя что – новая тема?
– Ну да, для себя я условно называю эту серию (пока задумано три работы) «Идеальная семья».
– Сколько сейчас твоей дочке?
– 1 год и 1 месяц.
– Француз сказал бы в этом случае «13 месяцев». А тебе – 49. Вдохновляет?
– Осмысляет и окрыляет.
– И формат постепенно меняется на больший – похоже, и правда крылья растут.
– Тесно стало в маленьких форматах.
– Художник по-своему влияет на мир, в том числе и через учеников. Ты почему молчишь о своей акварельной студии? В городе о ней уже слагают легенды. Первая выставка твоих студийцев прошла в 2007 году. Удивили вы тогда, думаю, многих – неожиданно интересно и даже круто для практически начинающих самодеятельных художников. Кто занимается в студии имени тебя в Центре народного творчества?
– Сюда берут всех – любой возраст, любой уровень подготовки. Состоявшиеся люди в основном приходят, чтобы осуществить не реализованные в юности желания. Например, всегда боялись начать рисовать, а став взрослее, меньше стесняются, раскрепостились.
– Но ты еще и деревом серьезно занимаешься. Скульптуру твою помню. Сейчас режешь?
– Режу, но больше реставрацией мебели занимаюсь. Это раньше и для церквей резал – киоты, иконостасы, для театра кукол – несколько спектаклей с моими куклами ставили, а некоторые еще лишь в перспективе.
– Какие ощущения дарит работа с деревом, а какие – с красками и холстом?
– Если живопись будоражит (здесь – полет, восторг), то резьба, наоборот, успокаивает, ведь то, как я занимаюсь деревом, это, в первую очередь, ремесло.
Вот так-то! Как вам такая требовательность к себе?
Автор: Ольга Кошелькова
