Досье:
Анатолий Васильевич Семёнов - ветеран Великой Отечественной войны, обладатель медали за оборону Ленинграда, художник. Работы хранятся в Этнографическом музее, в музее истории Санкт-Петербурга, в Псковском музее-заповеднике. Картины находятся в частных коллекциях в Германии, Финляндии, Японии, США, Франции. Регулярные персональные выставки. Участник региональных и всероссийских экспозиций.
Статная фигура, идеальная осанка, сдержанная добрая улыбка и в 82 года выдают в нем потомственного дворянина. На стенах уютной комнаты – дореволюционные фотографии. В альбоме – уникальное полутоновое изображение родственников на металле, сохранившееся с тех пор, когда еще не было пленки... Вот бабушка - хозяйка доходного дома и магазинов, рядом дедушка – попечитель гимназии.
Почти 60 лет Анатолий Васильевич прожил в Ленинграде. В доме на Пионерской вместе с мамой перенес блокаду, туда же спустя 20 лет привез молодую жену. Теперь вид из любимого петербургского окна, написанный акварелью, занимает почетное место на мольберте в центре комнаты в Пскове.
Куда тяжело возвращаться…
В школе Толя учился «не очень». Вместо сложных математических формул и грамматических правил украшал тетради причудливыми цветами, животными и портретами папы, которого редко видел из-за постоянных командировок. Отец был крупным специалистом, автором проекта Днепрогэса, исполнял обязанности директора института гидротехники.
- Он с малых лет прочил мне карьеру инженера. Был против художественного будущего. Считал, что я, следуя его примеру, должен окончить политехнический институт, встать на путь чертежей и расчетов, - вздыхает Анатолий Васильевич.
Планы смешала война. Началась блокада. Папу отправили «на ту сторону баррикады». Выживали с мамой на 125 граммов хлеба, воду брали прямо из Невы.
- Иногда получали шроты – отжим творога, почти казеиновый клей, - с содроганием вспоминает Анатолий Васильевич. - Мебелью разжигали плиту, жарили пресные лепешки. Стены квартиры были покрыты изморозью. Спали в том, в чем ходили на улицу. Дом скоро опустел. Соседи поумирали от холода и голода…
Юный художник даже в самые тяжелые моменты не расставался с кусочком угля. На папиной чертежной бумаге старательно выводил контуры погибающего города: извилистую линию окопов, вспышки выстрелов и воронки на месте домов. Переносил на бумагу образы пленных немцев, расчищавших от завалов улицы, и доходяг, которых пытались спасти в стационарах.
В 1942 году сотню детей с петроградской стороны отправили в военно-морские экипажи. В их число попал и 11-летний Толя.
- Мы - те, кто помладше, помогали механикам и машинистам на кораблях, ходивших разминировать фарватер Финского залива. Наши экипажи доставляли на сушу десант. Корабли не могли подплывать близко к берегу, солдаты прыгали с борта в воду, бежали под огнем. Из 50 человек на наших глазах выживали единицы, - и сейчас свежи в памяти страшные картины. - Боцман был нам как отец. Мы его любили, а он нас, пацанов, оберегал, как мог. Спустя много лет, в конце 70-х, я случайно встретил его, рыбачившего на Неве.
До сих пор у Анатолия Васильевича хранится один из портретов этого колоритного мужчины с лихо закрученными усами. Потом он часто писал портреты сослуживцев, не возвращался лишь к теме войны… Слишком тягостны воспоминания…
Любовь, продлившая жизнь
Во время одного из рейдов на корабле Толя выскочил из машинного отделения подышать свежим воздухом, сильно простудился и тяжело заболел. Проблемы с легкими не отпускали его 25 лет, мешали творчеству, сбивая все планы…
Из-за болезни парень не мог продолжить учебу. Судьба сама подсказала путь. Еще в войну немцы педантично уничтожали город, как по расписанию: с 10 утра до часу - обстрелы, до 16.00 – обед, потом опять бомбежка. Сильно пострадал Эрмитаж, Русский музей, Мариинский театр. Мама случайно прочла в «Ленинградской правде», что проводится набор одаренных ребят в училище реставраторов...
До сих пор в Русском музее, в Петродворце и Эрмитаже сохранились элементы реставрационных работ, произведенные Анатолием Васильевичем.
Дома заветная стопка работ таит в себе множество удивительных вещей: репродукции известных картин, сделанные в этих музеях, портреты интересных людей, замеченных где-то в метро, но в основном – это Псков, такой, каким мы его не знаем теперь…
В 1949 году Анатолий Васильевич приехал в Псков подлечиться. Каждый день ходил на этюды в город, который сразу полюбился своей стариной и самобытностью. В один прекрасный день там, где сейчас Башня Кутикрома, Анатолий расставил мольберт, чтобы запечатлеть живописные руины (Башни тогда не было. В войну на этой высокой площадке стояла немецкая зенитная установка для обстрела наших ракет). К парню подошли две девушки. С одной из них завязалась беседа. Оказалось – она тоже рисует, охотно согласилась показать свои работы, и на следующий день молодые люди снова встретились на том же месте. Прекрасную девушку звали Маргарита. Четыре года переписывались. Анатолий, скучая по любимой, вечерами лепил ее образ из пластилина. А при первой же возможности бежал на телефонный узел.
- Меня там уже знали, говорили, что если буду столько звонить, останусь без одежды, - улыбается наш герой. - Я еще не зарабатывал. Жили на мамины деньги. Понимал, что все это не по карману, но сердце диктовало свое.
Застарелая болезнь, наследство войны, обострилась. Прогнозы врачей не оставляли никаких шансов. Но любовь творит чудеса. Анатолий и Маргарита расписались и повенчались в Ленинграде. Вместе побороли болезнь. Жили счастливо. Двадцать лет назад переехали в Псков…
Искусство и «ТортЫ»
За свою жизнь Анатолий Васильевич сделал невероятно много: корпел над чертежами в институте, где раньше трудился папа; оформлял книги для издательства; на заводе в Ломоносове керамическими красками расписывал фарфор. Уникальные блюда и вазы разлетелись по всему миру. На протяжении 35 лет был дизайнером на фортепианной фирме, где разрабатывал проекты клавесинов, расписывал их. Сейчас эти инструменты стоят в правительственных апартаментах Москвы. Анатолия Васильевича даже приглашали вступить в Союз художников. Все это в Ленинграде… а в Пскове его многие знают и любят как «учителя от Бога», «первоклассного педагога».
Когда в городе узнали, что «такой человек» переехал к нам, его сразу пригласили в Псковский педагогический комплекс вести профильный предмет: прикладное искусство. За 10 лет работы с детьми Анатолий Васильевич успел передать ребятам трепетное отношение к искусству, ко всему, что нас окружает. Он учил детей, пропуская мир через себя, выплескивать его на бумагу, оставляя в работах частичку души.
- Во время уроков я пытался давать ученикам и элементы общей культуры. В процессе творчества я старался научить их гораздо большему. Не мог слышать, как они говорят: «ложить» или «тортЫ» - ведь нет таких слов в русском языке…
Сейчас в фойе учебного заведения располагается выставка работ художника. Учителя признаются, что даже первоклашки могут целую перемену простоять у картины, обсуждая детали старого города.
Искусствоведы убеждены – работы Анатолия Семенова уникальны! Редкие достоверные свидетельства того, каким был город сразу после войны, пронизаны личным восприятием и переживаниями автора. Рядом со светлыми аккордами картин величественного кремля возникают скромные заброшенные уголки старого Пскова. Более семидесяти работ Анатолий Семенов подарил Псковскому музею. Графика, акварель, портреты, пейзажи, то, что тронуло душу. Он писал свой Псков. Картины Анатолия Семенова - документ истории.
- Мой девиз по жизни: «Ни дня без карандаша, ни дня без кисти». Сейчас в коридоре стоят готовые к работе незавершенные холсты с нанесенным углем изображением. Осталось, поймав вдохновение, взять в руки кисти и завершить начатое. Но в последнее время у меня серьезные проблемы со зрением. Это трагедия для художника! Спасает музыка и беседы с любимыми ученицами, которые до сих пор регулярно меня навещают…
Цитаты:
Художник – как пианист: сегодня не сел за клавиатуру – потерял 2 дня, если не сел 2 дня – потерял неделю. Поэтому я в любых условиях старался не расставаться с карандашом и красками.
Мне часто задают вопрос, что я хотел сказать своей картиной. Я считаю, что искусство избирательно, нельзя навязывать свою позицию, каждый должен увидеть что-то свое. Поэтому не люблю подписывать работы.
У меня есть целая серия картин: «Люди-маски». По природе мы все закрыты. Живем в оболочках, которые надеваем в зависимости от ситуации. Ребенок впервые соврал, ему не хочется что-то говорить – это уже первая маленькая маска. Человек никогда не бывает до конца открыт. И это нормально.
