Окончание. Начало в материале «Все силы за Родину»
Деревня уже жила по принципу: «Всё для фронта, всё для победы!». Деревенские бабы и старики мало что имели сами. Но тем немногим, что имели, они по-доброму, по-русски делились с нами, беженцами. Я не могла есть в первые дни, меня душили слезы. Женщины, у которых дома были дети, несли нам кто что мог: кто морковинку, кто молочка, кто картошку. На третий день мне принесли специально сплетенные для меня лапти. Над лаптями я тоже поплакала.
На четвертый день я почувствовала себя лучше и написала заявление в военкомат г. Кирова с просьбой отправить меня на фронт. Через неделю мне дали направление в сортировочный госпиталь г. Кирова на пристани реки Вятки.
Вот я и в Кирове. Сначала мы таскали мебель, готовили палаты для госпиталя. Потом стали поступать раненые. Палаты были большие, на 60 человек. Это был тыловой госпиталь, и ранения у солдат были тяжелые. Из 60 человек моей палаты только двое были ходячие. Но как только наступало улучшение, многие стремились уйти скорее на фронт. Были случаи, когда недолеченные раненые просто сбегали из госпиталя воевать.
«Я ведь полюбил тебя»
Наступила зима. Я помню, как мы встречали Новый 1942 год. Собрались мы несколько девчонок в маленькой комнатушке госпиталя. Пожелали победы нашей армии. Поскольку мы все были голодные, а есть было нечего, мы стали мечтать, кто бы сейчас что поел. Каждая вспоминала что-нибудь вкусное, праздничное. Одна из девчонок сказала: «А если бы сейчас вам дали хоть по маленькому кусочку черного заплесневевшего сухарика? Кто-нибудь отказался бы?» Мы все тоскливо замолчали, а одна девочка заплакала.
Медики госпиталя боролись за жизнь каждого раненого. И все-таки были смертные случаи. Тяжелораненых было много. Особенно мне запомнился один из них - Ваня Буланов. Он был прострелян семью пулями из автомата. Ваня пробыл у нас почти три месяца. Однажды, после тяжелой перевязки, когда хирург два часа вскрывал его абсцессы, ему стало особенно плохо. Я подошла к нему, и он мне сказал: «Я так хотел жить, так боролся за жизнь... Я думал, что война кончится и мы поженимся. Я ведь полюбил тебя. А сейчас я понял, что у меня больше нет сил. Я не могу больше бороться за жизнь». Через несколько дней Ваня умер.
Голодные дети войны
Я решила при первой же возможности уйти на фронт. Случай вскоре представился. В мае 1942 г. к нам пришел поезд с ранеными. Это был временный военно-санитарный поезд №1016. Там я встретила несколько знакомых медиков из Великих Лук, и меня с радостью взяли в команду поезда.
Во время рейсов с ранеными медицинские сестры не спали: им замены не было. Медиков не хватало. На третьи, четвёртые сутки мы иногда засыпали на ходу. Кушать сидя уже было нельзя, можно было заснуть и подавиться. К десятым, двенадцатым суткам состояние у медиков уже было тяжелое.
Помню, я как-то подбежала к раненому и тут же стоя заснула. Не знаю, что бы дальше со мной было, но меня позвал раненый с другого конца вагона. Я проснулась и побежала к нему.
Почти на всех станциях мы видели голодных детей, которые просили еду. В основном это были мальчишки в возрасте от 4 до 7 лет. Что мы могли им дать? Разве что супа или каши. Мальчишки все были с баночками. Особенно запомнился один мальчуган. Ему было года два с половиной или три. Он был грязный, оборванный, босой, штанишки на одной помочи. Живот у него был большой, ноги кривые. Конечно, у него был рахит. Видимо, где-то на свалке он подобрал грязную, ржавую банку и уже жадно пил из нее суп. У меня сердце оборвалось. Я кинулась к мальчонке, говорю: «Пойдем со мной. Я дам тебе чистую баночку, супчика налью, хлебушка дам». Мальчик недоверчиво смотрел на меня и прижимал к себе банку. Я просто отняла у него эту банку. Мальчуган закричал, как раненый зайчонок, горько заплакал и, семеня своими кривыми ножками, кинулся наутек. Вся компания мгновенно разбежалась. А я стояла и плакала.
Сердце мое сжималось от горя и ненависти. Я хотела воевать, стрелять, мстить фашистам.
«Немецкие летчики убивали нас»
Летом 1943 г. мы работали очень напряженно. Едва успевали довезти раненых в госпиталь, как снова приказ ехать на фронт. Активизировалась деятельность немецкой авиации. Жмеринка, Казатин, Винница... Какие страшные бомбежки мы пережили там.
Когда мы приехали в Жмеринку, я сказала свом девочкам: «Всё. Мы останемся здесь навечно. Отсюда нам не уйти». Вся станция была забита военными составами. Я добавила в сумку перевязочный материал и патроны к карабину.
Смеркалось. Появился немецкий самолет. Он сбросил множество небольших фонарей на парашютиках. Обычно они висели и горели минут 15-20. захлопали стоявшие на станции зенитки. Послышался зловещий гул армады немецких самолетов, и начался кромешный ад. Казалось, что вся земля перевернется от взрывов. Загорелись вагоны. Стали рваться снаряды в воинских составах.
Немцы быстро уничтожали наши зенитные точки и начали лавина за лавиной налетать и бомбить станцию. В наших вагонах вылетели стекла. Мы ничего не могли сделать. Бежать было некуда. Если кто-то выскакивал из вагона, то тут же погибал. Я не знаю, сколько это продолжалось. Время в этих случаях неизмеримо. Вдруг мы почувствовали, что наш состав тихо поехал. Мы в это не могли поверить. Это кто-то из машинистов, рискуя жизнью, сумел пробраться к нам и оттянуть наш состав до стрелки. Мы выскочили из поезда и побежали в лес. Немецкие летчики из пулеметов убивали нас.
Утром мы все, кто остался жив, собрались на перекличку и начали перевязывать раненых, собирать и хоронить погибших. На станции никаких строений уже не было, одни воронки. Не было ни одного рельса. Все было перепахано взрывами.
Мы со своей подругой Ниной Межиной пошли туда, где вместе с госпиталем осталось несколько наших вагонов. Мы думали, что, может быть, сумеем кого-то найти и похоронить. Бесполезно... Даже места узнать было нельзя.
Прошли около одного вагона. Я почему-то подняла голову вверх. В это время на расстоянии примерно 8 метров произошел взрыв бомбы замедленного действия. Я еще не слышала звука взрыва, но увидела громадный столб земли и каких-то железок, стремительно поднимающийся высоко вверх. Я со всей силы толкнула Нину под буфера вагона и тут же вслед за ней кинулась под вагон сама. Нина, которая ничего не понимала в происходящем, уже на лету успела буркнуть в мой адрес: «Вот дура сумасшедшая!» Падает Нина, я падаю сверху и закрываю ее собой. Раздается страшный взрыв, и тут же о стену вагона громыхают тучи смертельных железных осколков. Стена трещит, местами ломается. Мы с Ниной прижимаемся к земле и ждем своей смерти.
Когда кончили греметь осколки, мы с Ниной вылезли из-под вагона. Господи! Как мы еще, пока падали под железные буфера, не перебили себе головы, руки и ноги... Нина стояла белая как полотно. Мы с ней постояли, стряхнули землю с одежды и, не сказав ни слова, опять побрели искать погибших товарищей.
После Жмеринки сошла с ума одна наша молоденькая медицинская сестра Галя Носова. Ее отправили в психиатрическую больницу.
После Украины мы уже вместе с нашей армией были в Европе. Мы были в Польше, Румынии, Болгарии, Венгрии, Чехословакии и Германии. Победу я встретила в Кенигсберге. Демобилизовалась в августе 1945 г.
Матери, молитесь за своих детей
Во время войны мои родные около трех лет ничего не знали обо мне. Я как-то спросила свою младшую сестру (она родилась в 1937 г.): «Какие у тебя самые яркие воспоминания детства?» Она ответила: «Страх и землянка. Помню, в землянке было темно. Горел маленький огонек коптилки. Я сидела у мамы на коленях. Она гладила меня по голове, тихо плакала и молилась Богу за всех своих детей, особенно за старших - Ленушку и Нинушку».
Может быть, за молитвы моих родителей все их дети остались живы.
Когда я уезжала учиться, мама подарила мне маленькую металлическую икону Божьей Матери «Всех скорбящих радость». Всю войну я бережно хранила и всегда носила у сердца в левом нагрудном кармане гимнастерки этот материнский подарок.
