Роман Андреев, 38 лет, хозяин псковского кафе. По специальности – портной верхней мужской одежды. Кандидат в мастера спорта по академической гребле, призер последнего чемпионата СССР. Отец троих дочерей.
Есть такое кафе в Пскове – маленькое, а закоулков тысяча, и в каждом зацепка из советского прошлого. То проигрыватель пластинок, то табун олимпийских мишек, то «Псковская правда» 1971 года рождения. Товарищ Ленин склонился в думной думе, колокольчики побрякивают, домовые подмигивают.
– Домовые? Да, есть, – говорит главный домовой этого места, хозяин кафе Роман Андреев. – Вот полотенцесушитель. Он любит наблюдать, как в шахматы играют. Гудеть начинает одобрительно. У меня брат пугает друзей-шахматистов, которые в 12 ночи начинают тут фигуры на доске расставлять: беседует с полотенцесушителем. «Погудим? У-у-у». И у них диалог. А люди пугаются.
Даже если тут очень тихо, в этом доме на Четырех углах, здесь все равно есть звуки. Дом разговаривает. А если что-то ночью на столе оставить («С интерьером лучше по ночам работать, когда никого нет, – поясняет полуночничание Роман), например отвертку, это не значит, что она сейчас там, и надо очень хорошо попросить, чтобы она нашлась в кармане или на барной стойке.
Свалко-бизнес
«Нашлось» – ключевая характеристика его интересов. На псковской городской свалке в начале восьмидесятых домовые вряд ли водились. Но все как-то находились и попадались в руки тринадцатилетним мальчишкам полезные с их точки зрения вещи.
– Ездили на свалку на велосипедах, – рассказывает Роман. – Охраны тогда и в помине не было, а порядок был: весь мусор по секторам: тут галантерея, там овощи, здесь одежда. Набирали всякой всячины и продавали во дворе. Были покупатели, что удивительно.
Первый его заработок (ну вы уже поняли) – мусорный. А первая официальная работа – на раскопках.
– Нам за каждый день галочки напротив фамилии ставили. И мы с друзьями как-то ночью забрались в сарай, где та волшебная тетрадка лежала, и галок себе понаставили на всю оставшуюся жизнь. Денежек-то побольше хотелось. Вот я больше семидесяти рублей получил.
Не все заработки одинаково полезны – в этом он убедился в пионерском детстве. Грань показалась мистическим образом.
– Однажды вечером мы с дружком ушли из пионерлагеря по малину на развалины Елизаровского монастыря. Малина у алтаря росла вкусная и сочная, как вишня! И такая там мозаичная плитка на полу была… Вот бы ее содрать и продать… С этими мыслями мы полезли в подвал монастыря. Там такой лаз в этот подвал, и больше источников света нет. Пока мы в подвале бродили, стемнело, вход потерялся. Чего мы только не наобещали себе и друг другу, пока его искали! Ревели, кричали, все клятвы дали, какие только есть. На ощупь, по стеночке, наткнулись на эту дыру только часа в три ночи! Вылезли грязные, с ободранными коленками, заплаканные. Помылись в каком-то ручье, добрались до лагеря и рухнули в кровати.
– А с плиткой-то что?
– А этих мыслей больше не было.
Вещизм в кубе
Если очень хочется, вещи сами тебя находят. Он не старьевщик, он – кладоискатель. Груда золотых монет в сундуке – это пока мечта, но дорога к ней прямая и без трудностей. Вот недавний пример:
– На улице Металлистов есть пустой дом. Жильцов оттуда выселили, остался только иконописец, Роман Васильев. На первом этаже – бомжи, на втором – мастерская Романа и еще мы там танцуем. Я тут полез на чердак – обнаружил два ящика послевоенных елочных игрушек от малюсеньких звездочек до фарфоровых кукол.
– В кафе – тоже твои находки?
– Когда здесь только-только сделали ремонт, первая жена просила освободить квартиру от хлама, которого я порядочно натаскал. Вон та коллекция колокольчиков перекочевала сюда. И все остальное переехало. А потом посетители начали приносить вещи. О, еще принесли!
Честное слово, это не постановочный кадр: над столом, за которым мы сидим, появляется рука и утверждает на столе кубический тяжелый подсвечник, не иначе бабушкин. Импровизированная композиция мгновенно завершена: над «новеньким» болтается на шпагатном шнурке начищенная латунная бляха с пятиконечной звездочкой, над ней по всей стене подстаканники хороводом, рамы пустые висят – лепота.
– Тут еще и галерея будет, – кивает на рамы Роман. – Когда я бизнес оформлял, чего только в документы на всякий случай не вписал. Только выращивания червей нет. Галерея, киновидеосъемка, гадание. А что, посажу сюда цыганку, будет карты раскидывать. Мало цыган, что ли, по городу ходит? Интересно же! И галерея будет. Первый претендент на эти рамы есть. Он единственное чего опасается, чтобы не украли у него картины. О, слышишь, как тяжело часы бьют? Старенькие.
Часы бьют не просто тяжело – натужно, кряхтя и охая, как старый дед.
– Хронометры тоже с помоек?
– Ну не все. Есть часы, которые висели в педагогическом институте и политехе.
– И как они сюда попали?
– Приходишь к завхозам, а у них всегда очень много барахла старого: доски, журналы с оценками, часы вот. И они потихоньку отдают.
Какая разница между добрым завхозом и барабакой, которая сидит в темном углу кафе? Первые отдают – барахло, а вторая забирает – болезни и горе. Для этого глиняную собаку-барабаку изборскую нужно погладить по высунутому языку. Только руки предварительно вымойте. А то укусит. А если микробов на ладонях нет, то барабака лишь фыркнет, и то не на вас, а на рядом стоящую тряпочно-проволочную елку. На все попытки избавиться от дерева – все же апрель на дворе – Роман отвечает: «А в июне эта елка как хороша будет!» Новогоднее настроение создавать – это он любит.
– Когда я жил на Гоголя, у меня под окном росло дерево. Такое, почти сухое, мало на нем листвы было. И в Новый год я открыл окно и выкинул на это дерево гирлянду. Шваброй кое-как развесил. И она у меня всегда горела.
– Просто так?
– Красиво! – сказал так, с придыханием, как дети говорят, когда их допускают до наряженной взрослыми новогодней ели. О, а вот под потолком кафе и елочные игрушки советского образца. Посудомойщица принесла. От повара Миши – приемник на ножках.
– Люди радуются, когда видят, что их вещам тут хорошо. Дневники школьные, газеты, фотоаппарат, портрет Утесова…
Ничего, что Утесов под часами поразительно похож на Есенина. Утесов так Утесов. Кому кто сегодня нравится.
– Ты когда-нибудь раскапывал историю какой-нибудь принесенной сюда вещи?
– Да, с миноискателем. Монетки нашел.
Ромашковая «Чайка»
Из-за монеток, а еще из-за того, что шить нравилось, он и в ПТУ № 2 на портного учиться поступил. Если и была у кого из друзей неадекватная реакция на этот девчоночий выбор, то через год исчезла. Потому что прибыльным оказалось занятие!
– Мы с другом шили джинсовые пиджаки. В складчину купили за 70 рублей настоящий фирменный пиджак Вранглер, привезенный из Венгрии. Распустили его по ниточкам. Сидели плакали. Когда разбирали… А перед этим по очереди в Дом офицеров на дискотеку в нем сходили. Ну вот, распустили, перерисовали и снова сшили теми же нитками, еще полтора метра осталось. По образцу шили псевдовранглеры. Из джинсы, которую в поселке Родина покупали. По ткани проводишь, и рука от краски синяя. Продавали пиджаки на рынке, по 40 рублей за штуку – влет уходили.
А еще тренер по академической гребле нас эксплуатировал. Сколотил детскую бригаду, 1987 год, все как-то пошло кооперативное. Он брал подряды, мы разбирали старые дома, он нам платил копейки. А мы сами потом догадались кирпич продавать. У меня дед прораб, вот мы ему поддоны кирпича собирали, он как раз тогда хлев строил.
– А что с греблей? Кроме строительного бизнеса?
– А все хорошо. На последнем чемпионате СССР мы заняли третье место. После этого я стал кандидатом в мастера спорта, и здоровья дальше спортом заниматься не хватило. Я уже учился в ПТУ и был женат.
– Да, совсем взрослый. Еще и в ПТУ.
– В 18 лет я уже был в браке.
– Свадьба, конечно, на свои деньги?
– А что, нам много надо было? Хотя нет, много. Я очень хотел чего-то необычного. В городе тогда было две «Чайки»: одна современная, другая 1956 года, такая блестящая. И вот на талоны, которые давали молодоженам, я купил водителю ящик коньяка, башмаки, еще что-то. И мы в день свадьбы катались на старинной «Чайке» в ромашках. Я несколько ведер цветов натыкал по машине куда только можно. А на второй день устроили на набережной пикничок, и все, кто мимо проходил, пили за наше здоровье.
Потом тем же летом я поступил в Великолукский спортивный институт.
– А, как кандидат в мастера спорта?
– Нет, своей головой. На лыжное отделение. Выучил пару билетов и вытянул из тридцати именно свой. А потом все бросил, потому что жена в Ленинграде училась в медицинском институте, я к ней часто ездил, она ко мне, ездить на что – деньги нужны. Потом дочка родилась. Ну и все, осталось у меня в биографии ПТУ № 2. Ну и что? У меня знакомый добился успеха только потому, что он спокойный, добрый и к людям хорошо относится.
Намек ясен? Тогда продолжаем.
– В 25 лет я стал директором магазина на Запсковье, который называли мавзолеем из-за архитектуры. У меня было сорок женщин! В подчинении. Очень хорошо работалось! Только все однообразно, и начинаешь тупеть. Я, кстати, хотел на макушку мавзолея поставить огромный бюст Ленина. Но потом поговорил с покупателями, а они у меня по большей части бабушки и дедушки были – отказался.
У ленинской мечты нет пределов. Если бы позволяли апартаменты – он бы поставил в уголок Ильича с центральной площади, если его вдруг списывать собрались бы. В апартаментах поменьше положил бы вождя на бочок – тоже симпатично.
Здравствуй, мама!
От истоков советского строя – к собственным корням.
– Папа у меня из деревни Логово Палкинского района. Я там все лето у бабушки в детстве проводил. Кони, сбруи, бубенчики, свиньи, самобытность. Мама родилась в Эстонии – случайно, семья пряталась по разным городам от раскулачивания. Очень долго в Казахстане жили, а в итоге обосновались в Пскове. На набережной напротив кремля есть два одинаковых розовых дома с белыми колоннами – вот в первом из них семья и жила. Родители мои всю жизнь на заводах отработали. И очень легкомысленно относились к нашему с братом досугу. На дачу к другу в ночь с пятницы на воскресенье – да пожалуйста, даже не спросят, где дача. Я в лагере «Солнечный» две смены был, мама ну раз в месяц приедет – счастье. И вот раз возвращаюсь я из лагеря домой. Обгоревший, вшивый, с дедовским огромным старым рюкзаком… Пришел домой, открыл дверь. Мама сидит на полу в комнате, в лучах солнечного света, и перебирает рассыпанную клюкву. И так тепло, уютно дома. Мы обнялись. Как с фронта пришел. Вот такой момент.
Три сестрицы
Роман – отец со стажем. Две дочки от первого брака, третья – от второго. Старшей, Соне, 13 лет. Импровизирует на синтезаторе, хорошо рисует. А по городу сейчас ходит в цилиндре. Ей шляпница сшила.
– Это эпатаж или просто хорошее настроение?
– Это веселье. Она как герой сказок в цилиндре, все улыбаются. Средняя, Маруся – первоклашка. И если старшая больше папина и по забывчивости, и по голове, то Маруся – мамина. Игры у нее тихие, со зверьем, шиншиллу дрессирует. Ну и мультики, конечно.
А Василисе год только в июне. Уже почти ходит – вот большое достижение.
А если бы…
– Если бы тебя не обременяли семья и работа, как бы ты хотел проводить время?
– Серьезно? Ничего не делать. Сидеть и смотреть. Табуретку поставить на Четырех углах, спиной прислониться к бывшему овощному магазину – там капусту продавали, я помню. И просто смотреть на людей и машины. Женщины, мужчины, ходят, ездят. Созерцать. Жизнь – интересная штука. Особенно если просто сидеть у бывшего овощного.
– Главное место в доме? Ванна. Там же вода. Никто не мешает. Все булькает. Книжки. Я там успокаиваюсь. Соли морской насыплю, и как на Черном море.
