Рассказывают, что журналист Довлатов особенно гордился тем, что во всем Советском Союзе не было ни одного редактора газеты, который не прощал бы ему его регулярных запоев. Байка это или чистейшая, как бутылка водки, правда, но лично у меня сей фокус, увы, не вышел. Вот сижу теперь на больничной койке в наркодиспансере и в перерывах между капельницами кропаю эти горестные заметки.
Moonlight and vodka, takes me away
Я абсолютно равнодушен к пиву. Потому что от пива тупеешь и хочется свернуться эмбрионом. Вино действует гораздо нарядней: придает драйв мыслям, позволяя набить на клавиатуре пару-тройку страниц текста, весь этот рэп.
И только от водки меня прет по-настоящему. Вообще – от крепких напитков: коньяка, виски. Но водка привычней и дешевле. Что немаловажно для художника, ограниченного в деньгах.
Вмазал, и чики-пуки.
Водка – не просто спирт с водой. Это – спиритический сеанс, другое «я», микрокосм, совокупляющийся с макрокосмом. Лунное сияние в напитке, чудные цветы зла, распускающиеся в мозгу. Пусть этот спецэффект торкает недолго, примерно полчаса, ради него я готов на часы отчаянья и позора. Кто оросил мочой пальто председателя местной телерадиокомпании? Кто, изрядно вмазавши, дрался в аппаратной с корреспондентом Булдумяном? Кто пустил струю гелиотропа с балкона ресторана «Фрегат» на банкете в честь ФСБ? Кто в открытую пил водку и курил сигарету в прямом телеэфире? Продолжать? Лучше не надо, хотя на всякий житейский эпизод или забавный казус можно приклеить бутылочную этикетку.
Живые мучаются совестью с похмелья. Мертвые ничего не пьют.
Водка греется в бутылке гамлетовским вопросом: бухать или не бухать?
Если не бухать, значит, ограничивать себя, то есть что-то неправильно в мире. А если бухать, то вроде все о'кей, в полном порядке, не хворай, би хэппи.
У меня прелюбодеяние с водкой, то есть опасная, жадная страсть. Невероятное, рисковое приключение, дивный и трагический адюльтер. Бухаешь, и вокруг возникает прозрачный, непроницаемый, глухой пузырь, ты оказываешься внутри персональной телепередачи, откуда сбежать невозможно, разве что сдохнуть от паралича воли. Люди за окном не внушают ничего, кроме паники и паранойи. Единственное, что остается, идти вразнос: бухать дальше, сношаясь с глюками, которые реальней, чем собственное отражение в зеркале.
И вот тебя ломает, как неваляшку, и гложет чувство вины, и нет никаких сил, ни душевных, ни физических, чтобы вырваться за призрачную границу.
Организм настоятельно требует новую порцию.
А денег на порцию, увы, не предвидится.
Жизнь как Чудская, 4
Я залетел в наркодиспансер на Чудской, 4 из 7-дневного запоя, причем не с печали, а с радости. Мне отстегнули журналистскую премию в Питере, и понеслось.Купленная после фуршета с джазом литровая бутылка «Охты» еще долго маячила и блуждала в моей непутевой голове несбывшейся сюрреалистической картинкой газпромовского «Охта-центра», ядовито вонзившегося в багровое, страдающее тромбозом, венозное небо, словно светящийся изнутри голубой шприц с неведомым дотоле наркотиком.
Прохрюкался я только в Пскове, и то ненадолго: реактивная психика умоляла об очередной порции алкоголя. Эйфория, драйв, нирвана, боль, новая доза, просветление, приступы мегаломании и мысли о суициде – я вновь переживал все стадии истинного запоя.
Добровольное сумасшествие, о котором толковал Сократ, добром не кончается. Я балансировал на краю ночи у пропасти во ржи.
Вспомнил почему-то про Высоцкого. Вот был продвинутый чел. Никогда сам себя за шевелюру из запоя не вытаскивал. Чуть что – и к медикам, под капельницу. Чем я хуже Высоцкого в сугубо человеческом измерении? Может, даже и лучше. Хотя его канонизировали, а я в говне. Вот видите: явилась стадия самоуничижения и неисповедимых мук совести.
Надобно в больничку, а не хочется, боязно врачам-то сдаваться. Как будто в тюрьму, ей-богу.
Для храбрости начислил себе грамм триста водки и позвонил своему другу Кириллу.
Тот, следивший за моим экспериментом по превращению человека в умалишенного примата, причем не первые сутки, отозвался сразу:
- Жди. Буду.
Примчался он минут через 20 и буквально за шиворот вытянул из кресла, где я снова начислял себе граммульку.
Так я впервые оказался в отделении скорой наркологической помощи в качестве пациента. В роли журналиста я там побывал за полгода до – готовил рекламный материал для газеты. И хорошо помнил, что мне говорили медсестры о своем богоугодном заведении. Мол, всякий люд у них бывает: и пролетарии, и профессора, и даже однажды депутат местного парламента залетел. Ничего, всех – откачали и отпустили на свободу с чистой печенью.
Меня быстро оформили как «анонимного алкоголика». Я заплатил деньги, и был пьян и даже слегка весел. Это вдруг включила свой спецэффект выпитая минут 20 назад водка. Происходящее уже не казалось мне ужастиком, а, скорее, забавным приключением. А ведь вполне мог тогда и ласты склеить. Чем я лучше других? Тех, навсегда одиноких опойков, что давно тлеют в неприветливой родной земле бесчисленных русских погостов.
Интервью с пропойцей
Потом меня отвели в кабинет к лечащему врачу, Татьяне Сергеевне, милейшей женщине, с цепким взглядом профессионала, настоящей Валькирии, с подходящей скандинавской фамилией. С ней, как оказалось, мне не один раз еще довелось встретиться при подобных обстоятельствах.
Она учинила мне что-то вроде интервью с водочным вампиром: когда начал злоупотреблять зельем, частенько ли случаются запои, заглядывали ли на огонек глюки, увиденные зрением либо уловленные локаторами, не встречались ли в родословной заслуженные алконавты?
Меня пробило на откровенность: употребляю зло лет десять, запои, чем дальше, тем дольше и страшнее, глюки являются регулярно на третьи-четвертые сутки после крайней дозы, когда алкоголь уже не втыкает. Предки бухали не реже прочих скобарей, но психозов у них никогда не случалось. Я – тут я всхлипнул - один в роду такой немного нервный.
Валькирия приказала падшему в войне с алкоголем воину снять футболку, впилась взглядом в опухшее тело, постучала по ребрам, ощупала пузо и вопросила: «Бился ли ты черепом о радиатор парового отопления, причем с разбегу?»
Я ответствовал, что о батареи не бился, однако лет 9 назад, именно с разбегу, впаялся в бампер мешающего движению пешеходов «Мерседеса», вызвав какофонию сигнализации, вот и шрам под волосами сохранился как след обыкновенного безумия, потрогайте, вот.
- К врачу тогда не обращался? – спросила Татьяна Сергеевна.
- Вообще, если честно, то за десять минувших лет я вообще ни разу в больнице ни по какой личной нужде не был,– признался я, – а когда приходилось по служебной, то бежал оттуда, как заяц из «Ну, погоди!».
Внешне я, скорей всего, был похож на какого-нибудь чокнутого профессора из Польши или того самого блоковского пьяницу с глазами кролика, что вечно орет: «Ин вино веритас», а сам глушит водку до полной потери сogito, ergo sum.
Мне отвели койку в палате на двоих с ватерклозетом, сделали крайне болезненный укол в задницу, и я тут же, штопором вверх, унесся частично в Валгаллу, местами в Нирвану.
Срань Господня
- Завтрак! Завтрак! – кричали в коридоре, и мутная в сумерках физиономия санитара призвала восстать: - Ребята, на завтрак!
Оглядев палату, я убедился, что на противоположной койке отгнивает парень лет двадцати трех, не реагирующий ни на свет, ни на призывы. Я вылез, шатаясь, сначала из-под одеяла, а потом, кое-как напялив джинсы, тишотку и тапки, протиснулся в коридор и пошлепал за пациентами в столовую.
Без особого энтузиазма проглотил тарелку картошки с подразумеваемой тушенкой, полпомидора и стакан какао, которое тоже подразумевалось. Когда встал из-за стола, санитарка стала раздавать апельсины, и алкоголики почему-то весьма озадачились:
- Вот это да! Апельсины раздают… - прокомментировал кто-то.
Я подумал, что апельсины на Чудской, 4 – вроде незаслуженного бонуса. Вот все и удивляются. Одному из приматов апельсина не хватило, и он чуть не зарыдал, как пожухлая красотка в менопаузе:
- Где мой апельсин? Отдайте мне мой апельсин!
- Ты только что оформлен. Еще не заказано фруктов, - ответила санитарка, и рыдания сразу утихли. Я, захватив свой апельсин, вслед за остальными поплелся в свой люкс, где опростался и завалился на кровать, бессмысленно и беспощадно изучая потолок.
Внезапно очухался мой сосед.
Вместо приветствия он спросил:
- По нарику или бухлу?
- По бухлу.
И он тут же утратил к моей персоне всяческий политес. Ведь я не из его команды. После я просек, что временные обитатели отделения скорой наркопомощи четко делятся на наркоманов и алкоголиков. И с алкоголика выпросить нечего, если только не стибрить у него что-нибудь ценное, например обручальное кольцо или мобильник.
Послонявшись по отделению и слегка оглядевшись, я осознал простую вещь: запой всех уравнивает, в смысле, сшибает в самый низ: и доктора наук, и работягу с диагнозом ЗПР, и зажиточного буржуа, и деклассированного маргинала.
Выскочив из запоя, все поголовно выглядели одинаково опустошенными и ничтожными, потому что у всех на лицах неизменно проявлялась одна претензия к Господу Богу: «Черт возьми, какого хрена я здесь делаю?»
Ко мне подошла моя Валькирия:
- Ну что? Трясет еще?
Я мрачно сострил:
- Как Спитак 7 декабря1988-го.
- Идите в палату, сейчас сделаем капельницу, и водка выскочит.
- Как черти при обряде экзорцизма, – пытался шутить я. По привычке неудачно.
Факинг-перефакинг
Не успел я прилечь на больничную шконку, как в номер явилась медсестра и минуты за три прицепила меня к капельнице, продырявив мне вену и привязав бинтом запястье к кровати, чтобы, ненароком закемарив от седативных препаратов, я не поранился выскочившей иглой.
Тут дверь отворилась, и в нашем склепе возникла девушка модельной внешности, которая как будто только что спрыгнула с подиума. Она долго сверлила взглядом полутруп парня, и я так и не понял, кем он ей приходился – братом, женихом или мужем.
Она поставила пакет с продуктами на стол и вдруг громко, с отчаяньем смертельно раненой, хрипло выкрикнула куда-то в окно:
- Факинг!
И после паузы – еще раз:
- Факинг-перефакинг!
Развернулась на 180 и исчезла. Я даже вздрогнул.
Минуту спустя в палату вдруг, будто дуэт сумасшедших коверных клоунов, ворвались два наркоши: первый, с румянцем во все щеки, в джинсовой куртке, был неестественно подвижен, будто готовился к бою с Мухаммедом Али. Второй весьма смахивал на героев фильма про «живых мертвецов»: землистая маска, огромные глазницы с немыслимым напряжением буравчиков: доза! Где - доза?
Эти двое мутантов попытались реанимировать товарища и в процессе реанимации, впрочем безуспешной, сожрали половину продуктов из пакета:
- Зефира хочешь? Холодец растаял. Во, сигареты!
Жрали и радовались.
Мой окислившийся сосед что-то бредил в ответ, не поднимая тяжелой головы.
Чуваки схомячили почти все, что было съестного, и свалили, опять же задав мне сакраментальный вопрос:
- По бухлу?
- Ага.
- Жаль.
- Мне тоже.
Когда меня отвязали от капельницы, я снова вышел в коридор, потому что делать в спасительной камере на самом деле было абсолютно нечего.
Ничего себе больничка – чистенько. Только пациенты портят интерьер. Особенно живописно выглядели те, кто лежал в террариумах интенсивной терапии. Привязанные, они бились в припадках за стеклянными стенами, блажили или бредили, в общем – дурдом в натуре. В глазах крупного пожилого санитара, застывшего рядом с телами в позе будды, мерцала вся мудрость мира.
Доставили очередного жалкого пропойцу, и впечатление было такое, будто его полчаса назад извлекли из камеры пыток - желтые волосы ершом для унитаза, диоды вместо глаз, скелет, обернутый в обноски. Бедолагу, впрочем, сразу отфутболили восвояси: несчастный не имел направления из горбольницы, откуда прибыл в «буханке» скорой помощи, а другим важным параметрам пациента он не соответствовал – ноги не отнялись, и явных признаков психоза не наблюдалось. Чтобы оформиться, непременно требовался либо делириум, либо, на крайняк, баблос.
- Жалко его,- сердобольно причитала сестра. – Но что ж поделать? Не имею права оформлять без направления.
Зато платно к товарищам по несчастью прописался очередной бухарик, достигший стадии абсолютного анабиоза. На пропитом, но ухоженном, словно отполированном, лице блуждали лучики былого или грядущего просветления. Сдавала его мать. И все плакала:
- Ювелир от бога. Редкий мастер. Но как заведется, так чуть не до смерти.
Когда же мужику вкололи положенное, а мать, охая от горя, покинула отделение, сын неожиданно вскочил с койки, выбежал в коридор в белых трусах-боксерах с рисунком из смешных алых сердечек и помчался к выходу:
- Мама! Мама! Где моя мама?!
Его задержали и вкололи дополнительную ампулу, дескать, мама никуда не денется, вернется и заберет обратно в свою утробу. Упокойся и спи.
Филиал Чистилища
Так, в заботах и ожидании, дотянули до обеда. И вновь все постояльцы печального хостела потянулись к столовой, группой отечных и заторможенных гоминидов, и - ей-ей – выглядели, будто вылупились из одного инкубатора.
Чрезвычайно поучительное место, доложу я вам, этот наркодиспансер! Нечто вроде земного филиала Чистилища, пересыльный пункт между дальнейшим падением вниз или временной задержкой среди повседневных тревог и забот. Недавний вылет в бездну уравнивал обитателей алкосанатория: все, кто не лежал в лежку, подобно моему соседу, блудили в поисках утраченного. Родных, любимых, друзей. Работы, постылой или денежной. Движимого и недвижимого имущества. Идей, перспектив, простого человеческого счастья.
Справка
Гонзо – (от англ. Gonzo - рехнувшийся, чокнутый). Так в ирландских кругах Южного Бостона называли человека, который последним из всей компании мог стоять на ногах после ночного алкогольного марафона. Согласно другой версии, этот термин может происходить от испанского gonzagas, что означает «я тебя одурачил», «нелепости». Гонзо во втором значении - жанр журналистики, представляющий собой глубоко субъективный стиль повествования, ведущегося от первого лица, в котором репортёр выступает в роли непосредственного участника описываемых событий и использует свой личный опыт и эмоции для того, чтобы подчеркнуть основной смысл этих событий.
Moonlight and vodka, takes me away – строчка из песни «Moonlight and vodka» ирландского певца и композитора Криса де Бурга из альбома «Man On The Line» (1984).
Автор: Саша Донецкий