Реставраторов мало. Их в России мало, а в Пскове – вообще единицы. Особая каста. Их, как правило, знают немногие.
|
- Ну и как там Спас?
- Условия созданы хорошие, климат постоянный…
- А легко ли простому смертному с ним повидаться?
- В храм попасть не сложно. Правда, киот с иконой встроен в иконостас. Размер киота – полтора метра, а сама икона маленькая (46х31,5) и не слишком-то в него вписывается. Да и современный софринский раззолоченный иконостас (Софрино – производство при Московской патриархии, выпускающее церковную утварь) – не самое удачное соседство для древнего памятника. Спас темным пятнышком смотрится на фоне этой стандартной роскоши.
- Как вы пришли в реставрацию? О чем мечтали в детстве?
- Родился и жил в Оренбурге – городе не древнем, но старинном, в рабочем районе (отец – рабочий, мама – врач). Нравилось рисовать, любил конструировать, строить. Меня, маленького, однажды спросили: «Кем хочешь быть?» - «Кирпичником!» То есть для меня, тогдашнего, каменщик и строитель были пределом мечтаний. Нравилось, когда прямо на глазах появлялся объем, нечто значительное. Учился в художественной школе, затем – в Оренбургском художественном училище. Считаю большой удачей и счастьем то, что в жизни появился самый яркий и, наверное, главный учитель – Николай Афанасьевич Бояркин (ученик Е. Моисеенко). Вот он-то нас и «зажег», да так, что заболели живописью. Он и дал ориентир на поступление в институт имени Репина. Сразу не поступил, зато оставили работать в училище, и оттуда попал на повышение квалификации в лабораторию техники и технологии живописи при институте им. И.Е. Репина. Лаборатория впечатляла, в том числе – копиями, развешанными по стенам, а царствовал в ней Михаил Михайлович Девятов… Поступил и окончил живописный факультет, отделение реставрации живописи. На практике в 1991 году попал в Псковский музей. Уже после окончания был Псков.
|
- Реставратор в провинциальном музее – больше, чем просто реставратор. Если работаешь с древними памятниками, то должен обладать знаниями техники и технологии материалов живописи и реставрации, физико-химических процессов, происходящих в них, обладать художественным видением, историческими знаниями, пониманием иконографии, представлять, как будет выглядеть объект в экспозиции, как он будет закреплен, и так далее. Ты работаешь, как врач-терапевт, а иногда – как санитар. Жаль времени, ведь хочется что-то успеть сделать настоящее. Темперная живопись очень много берет – платишь жизнью. И еще – у тебя нет права на ошибку. Искусствовед может написать все, что угодно – вред он наносит лишь своей репутации, памятнику от этого хуже не будет. А мы имеем дело с его физическим состоянием: ни поранить, ни перетянуть нельзя. В материалах есть моменты привыкания, иногда приходится их преодолевать, и это подчас почти болевые моменты. Недавно натягивал на подрамник фактурный холст Белютина (почти 4 на 2,5 метра). Впечатления – грандиозные. Там революция настоящая, по сути, показана революция, как она есть.
- Заинтриговали. Надо увидеть. Сколько обычно длится работа со сложным объектом?
- Уже лет 10 работаю с уникальной по иконографии иконой XVI в. «Встреча Свв. Иоакима и Анны», одновременно заканчиваю раскрытие иконы «Богоматерь Знамение» того же времени, ну и, конечно, огромный объем текущей работы: подготовка выставок и экспозиций. А время ведь не резиновое. Да, делается не быстро, но именно это как раз и во благо вещам. Преимущество музейной реставрации (не договорной – на стороне) в том и заключается, что у нас есть возможность наблюдать за музейным предметом на протяжении лет – как она себя поведет, все ли сделано по максимуму, как задумывалось. Как с больным: прооперировали, затем наблюдаем, поддерживаем. Важно, как поставить вещь, как ее закрепить. Часто приходится доказывать, что уже отреставрированному произведению необходимо отлежаться, отстояться. Чиновники иначе смотрят: главное – сроки, а потом уже никому и ничего не надо.
- В чем оно – счастье реставратора?
- Радость первооткрытия – первейший фактор. Потом об этом начнут писать, говорить, но ты увидел первым…
Михаила не просто интересно слушать, он заражает своим отношением к реставрируемым вещам, как к людям, не всегда здоровым. Очень часто приводимые им аналогии из медицины не случайны. Я уже начинаю думать, что у реставраторов есть свой Кодекс чести и своя клятва… не Гиппократа, а кого? Кто-нибудь знает древнейшего и мудрейшего из реставраторов? Я – нет. Зато в разговоре упоминались те из современных реставраторов (уже ушедших и ныне живущих), перед которыми всякий раз хочется снять шляпу: Фёдор Антонович Каликин, Ирма Васильевна Ярыгина, Анатолий Борисович Алёшин, Наталия Васильевна Дунаева, Тамара Дмитриевна Чижова, Галина Владимировна Цируль, Адольф Николаевич Овчинников, Владимир Дмитриевич Сарабьянов…
Если вы – внимательный посетитель псковских художественных галерей, то наверняка встречали картины Владыкина на выставках. Его копии живописных работ классиков вы не увидите в выставочных залах, но – поверьте – это достойно вашего внимания. Отличные копии! А для реставратора, оказывается, это – своеобразный и очень важный процесс изучения, в том числе – технологии. Ведь копирование помогает уловить те нюансы, что могли бы ускользнуть без подобной практики.
Послушаешь Михаила – да он же гурман в профессии: «Работа с материалами живописи вносит особый аромат в профессию. Одна из составляющих вкуса – исследование красочного слоя натуральных пигментов. Можно посмотреть на них через микроскоп и увидеть захватывающее зрелище, подобное игре драгоценных камней, а ведь многие из них и есть полудрагоценные камни. Кроме реставратора редко кто это видит. А живопись, в особенности средневековая, это ведь и есть квинтэссенция драгоценностей, драгоценностей духа и материи».
Автор: Ольга Кошелькова
