Прошлой зимой фамилия Гусевых в Пскове была на слуху. Родители собирали деньги на лечение сына Ильи Гусева. В СМИ от имени мамы, Жанны Ивановны, появлялись просьбы и благодарности врачам и благотворителям.
В марте Илья Гусев умер. На прошлой неделе мама пришла в редакцию со словами: «Не могу больше молчать».
Мы слушали и плакали. А она, рассказывая, не плакала. Улыбаться при словах: «Я потрогала ноги Ильи в гробу – в чем обут. Поняла: белые тапочки» – так отстраненно улыбаться можно, только испытав нечеловеческие страдания и съев килограммы антидепрессантов.
– Мне теперь все равно. Я хочу все рассказать. Может быть, моя история кому-то поможет.
Погружение в кошмар
…В начале прошлого сентября Жанна Гусева так загнала себя, что записалась на прием к врачу.
– Мне все время кажется, что с сыном что-то случилось. Не могу справиться с собой.
– Сын вырос. Отпустите его, – ответил доктор.
Да, Илье уже двадцать, он давно уже самостоятельный, взрослый. Не все же за мамину юбку держаться… Всю неделю Жанна следовала совету. Кажется, аутотренинг начал работать – стало полегче.
А через неделю начался кошмар.
События той роковой ночи, с 18 на 19 сентября 2010 года, позже восстанавливали по крупицам. День рождения друга детства, турбаза в Печорском районе. Что-то не поделили. Парень, который заехал Илье в висок. Сдачи толком дать не получилось – разняли. Администратор вспоминала, как бледный худой юноша попросил вызвать такси до Пскова. «Всю дорогу проспал», – рассказывал про пассажира таксист. Денег у Ильи при себе не было – добравшись до бабушки на Красноармейскую, оставил таксисту в залог мобильный, вернулся из дома с тысячей рублей. К родителям, на Звездную, не поехал – остался у бабушки.
Через два с половиной часа, в 5.30 утра, сын попросил бабушку вызвать «скорую» – рвало, голова раскалывалась. Через полчаса Илья был в приемном покое областной больницы. В 6.45 подходит лор-врач. «Находился в состоянии выраженного алкогольного опьянения, в сознании, самостоятельно передвигался, выполнял простые и сложные задания, охотно отвечал на вопросы», – запись из выписного эпикриза. В 7.50 на консультацию приглашен нейрохирург – «больной в ясном сознании, ориентирован, критика к своему состоянию снижена, в состоянии выраженного алкогольного опьянения». Решено оставить Илью в приемном покое – для «динамического наблюдения и протрезвления».
В 8.55 Илья впал в кому. Три часа назад это неподвижное тело с раздувшейся непонятно от чего головой – это был спортивный, загорелый студент политеха, завсегдатай модных тусовок и клубов, активный, легкий на подъем, добрый, снисходительный, успешный. Чей-то друг, чей-то ученик. Единственный сын.
Вряд ли «выраженное алкогольное опьянение» могло спровоцировать кому у здорового, без аллергий, парня. Уже потом стало ясно – от удара сломалась височная кость. И если бы врачи все сделали быстро – диагностика, операция – Илья жил бы.
Забегая вперед: когда спустя месяц об Илье узнали в Российском институте нейрохирургии, то запросили записи компьютерной томографии и рентгеновские снимки, сделанные ДО комы. То есть в те три часа, пока в больнице Илья видел, слышал, отвечал на вопросы. Но таких исследований ДО комы никто не проводил.
Соломинки надежды
Тот же день, 19 сентября, 11.20 – трепанация черепа. На следующий день – новая операция.
Как кошмар из сна. Начались страшные для родителей и рядовые для врачей шесть месяцев без сознания.
– Мне дали больничный на месяц, – рассказывает Жанна Гусева. – Я дома не могла оставаться. Соседи думали, что у нас овчарка завелась – я выла в квартире и билась головой о стены. Меня пускали к сыну на 10-15 минут. Через две недели у него появились пролежни…
Неподвижное тело в жутких пролежнях. 17 сентября он с сумкой за плечом уходил в «Сундук» играть в «Мафию»: «Мам, пока!» 18-го от бабушки уехал на день рождения... Теперь он лежал и гнил на глазах. Его перевели в нейрохирургию, положили на обычную койку, на тонкий матрац, как в тюрьме…
– Мне сказали: принесите тряпочек, промакивать пролежни… Деньги, шоколадки я устала носить – чтобы пустили на подольше, чтобы друга пустили. Были врачи, которые пускали меня и даже предлагали стул… По словам наших реаниматологов, жить сыну оставалось от двух часов до двух дней. Прожил мой мальчик не два дня… А отмучился в нашей больнице 50 суток, до 7 ноября 2010 года. Весь в инфекциях и страшных гниющих пролежнях.
Повезут – не повезут
Каждый день – в больницу, и слезы, и надежда. И отчаянные поиски любых «соломинок».
Сестра Жанны Гусевой нашла в Петербурге профессора-реаниматолога Российского института нейрохирургии им. Поленова Лейлу Джабарову.
– Мы сами пригласили профессора на консультацию. Но почему-то администрация больницы, точнее – заместитель главного врача по хирургии Игорь Иванович Дитрих заявил, что без их письма врач не будет допущен к пациенту. Почему? Я не размышляла, была согласна на все. Практически под мою диктовку письмо составили от имени руководства областной больницы и отправили по факсу. При этом моя семья, а не больница, оплачивала эту консультацию, везла профессора из Петербурга.
Вердикт Лейлы Джабаровой: «Мальчик тяжелый, но не безнадежный». Для родителей эти слова были – как глоток воздуха для утопающих.
11 октября Илья начал дышать сам, без аппарата искусственной вентиляции легких. Родители решили перевести сына на операцию в институт нейрохирургии им. А.Л. Поленова.
– К тому же заведующая реанимационным отделением больницы Елена Васильевна Никанорова сказала, что Илья транспортабелен, и посоветовала увезти мальчика в Петербург, – говорит Жанна Ивановна. – Мы нашли бесплатный реанимобиль. Готовы были оплатить лечение… Надеялись, что 20 октября увезем сына.
Но завотделением нейрохирургии Александр Уткин сделать этого не позволил. Зато через две с половиной недели, 8 ноября, Илье стало хуже – перевозить почему-то разрешили. Только не в Институт нейрохирургии, а в другой – Институт мозга человека, после появления в больнице консультанта из этого института, профессора Можаева Станислава Васильевича.
– В кабинете были главврач больницы Анатолий Волков, его заместитель Игорь Дитрих, завотделением нейрохирургии Александр Уткин, сам Можаев. Я им говорю: «Так ведь мальчик не транспортабелен». А Можаев улыбается и отвечает: «Транспортабелен, транспортабелен, раз главный врач говорит». Ну ладно, я думала только об одном – где найти деньги, 395 тысяч рублей, на это лечение.
Помощь
Деньги тогда собирали в Пскове все, от бомжей до бизнесменов и статусных чиновников. Друзья Ильи кинули клич на сайте губернатора – и к решению вопроса подключились областные власти. Кому Жанна Ивановна говорит искренне спасибо – так это заместителям губернатора Сергею Перникову и Вере Емельяновой, а также региональному руководству УФСБ России, Алексею Севастьянову, коллективу Псковского отделения Сбербанка, благотворителю Сергею Капитанову – «он хотел остаться неузнанным, но я разузнала его имя». И, конечно, всем, кто своим вкладом продлил жизнь Ильи и родительскую надежду.
О надежде – в Питере близкие отчаянно рассчитывали на операцию. Хирургическое вмешательство откладывали – у пациента жуткие пролежни. Страшно было смотреть.
– Мне показывали, чтобы доказать: операция в таком состоянии невозможна… – говорит мама. – Илья уже весил 38 килограммов. Сгнившая кожа разошлась, крестец вылез, торчала белая кость. Врачи показывали, как смогут сделать пластику: снять кожу с груди, с ребер. А я слушала и чувствовала – Илья тоже слышит. Он бы не позволил себе жить в таком состоянии. Ему соображать было нечем, а он все равно вздрагивал, зная, что его могут резать.
Ни самой операции, ни пластики, ни реабилитации – не было ничего. Медики понимали: обречен. Но пока родителям было чем платить, отказываться от больного никто не собирался. Пребывание в клинике – 8500 рублей в сутки. Сиделка – еще 3500 рублей.
– Его кормили так: разбалтывали детское пюре холодной водой и вливали в зонд. Я спросила: сами бы ели такое?.. Я выучила все, что должна сделать сиделка. Старое оборудование, все просто. Отпускала женщин и сидела с сыном сама. Конечно, платила им их суточные. Зато я целый день могла сидеть с сыном. Разговаривала с ним: «Ильюшенька, это мама». Он открывал глаза, мог чуть-чуть шевелиться.
Открытые вопросы после
На время зимних каникул Илью перевели в отделение реанимации в Институт им. Поленова. Там были нормальная палата, телевизор, включенный специально для Ильи. Подогретое детское питание… Только вот деньги за лечение в этом институте – 217 тысяч рублей за 14 дней – родные передавали… все тому же профессору Можаеву Станиславу Васильевичу. Из рук в руки. Расписка от профессора – почему-то на бланке Всероссийской научно-практической конференции «Поленовские чтения-2009». Расписки сиделкам – такие же смешные. По 3500 рублей каждый день с ноября по март – с подписями на разлинованном вручную листочке.
– Потом в институте узнали о том, что нам может оказать содействие Благотворительный фонд «Надежда» Ольги Кормухиной. Руководство института очень поторопилось получить и эти 200 тысяч рублей. Однако Фонду был необходим официальный документ – «Договор на оказание медицинских услуг». Пустой бланк договора 18 марта 2011 года в институте предложили для подписи моей матери. Подписать такой «документ» она отказалась.
Илья Гусев вышел из комы, но не пришел в сознание. Он умер 20 марта 2011 года. Совпадение – всего спустя два дня после того, как родители отказались отдать дополнительные 200 тысяч.
На лечение единственного сына ушел 1 миллион 300 тысяч рублей.
– Но не о деньгах речь. О чувстве безнаказанности, – говорит Жанна Гусева. – О том, как беспринципно качают из пациентов эти деньги. И о профессиональном долге врачей. Я не понимаю, ну почему 19 сентября за четыре часа в приемном покое моему сыну не провели ни одного серьезного обследования для диагностики. Почему с 6 утра до впадания моего сына в кому второй степени не взяли хотя бы анализ крови, не сделали энцефалограмму? Пожалели денег? Зато сколько потом было ненужных томографий, анализов, кардиограмм. Денег ушло в сотни раз больше. Сколько времени необходимо врачу с опытом работы для диагностирования закрытой черепно-мозговой травмы в условиях такого учреждения, как областная больница, при наличии оборудования?
Кстати, денег на лечение за бюджетный счет в областной больнице по документам ушло столько, что директор страховой компании «МАКС-М» затребовал для проверки счета электронную копию медкарты. Как выяснилось, эту электронную копию удалили.
Жанна Гусева ходатайствует о возбуждении уголовного дела.
– Просто очень хочется, чтобы врачи хоть на минуту задумались о том, что на их месте могут оказаться они сами или их близкие. И, может, моя история кому-то поможет...
Солидные костюмы Илье покупали всего дважды. Первый – на школьный выпускной в технический лицей. Тогда он просил что-то особенное – «Мам, я хочу льняной!» Второй – в гроб.
Комментарий врача
Мы обратились за комментарием к заведующему отделением нейрохирургии Псковской областной больницы Александру Уткину. Однако он отказался общаться с журналистом по телефону. Врач отметил, что знаком с претензиями матери своего бывшего пациента «из Интернета». «Если у нее есть желание привлекать органы, она может это сделать. Но мы комментарии по телефону не даем, поймите нас правильно», - сказал он.
Комментарий следователя
Андрей Токарев, и.о. руководителя следственного управления Следственного комитета РФ по Псковской области:
– Уголовное дело по статье 111 часть 1 УК (причинение тяжкого вреда здоровью) на протяжении нескольких месяцев находилось в органах внутренних дел. После смерти Ильи Гусева дело передали в следственное управление – в связи с тем, что в действиях виновного лица усматриваются признаки преступления, предусмотренного частью 4 статьи 111 (причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего). Круг лиц установлен, идет следствие.
От редакции
Редакция «Псковской правды» будет следить за развитием ситуация вокруг этого дела. Напоминаем, что у всех заинтересованных сторон есть право ответа.
