Не моя это тема. Но поэт – мой. Поэтому выбросила в помойку все сомнения. Послала мысленно в далекие леса на прогулку ярых приверженцев андеграунда, имеющих местечковую привычку делить на «наш» и «не наш» всех и вся. И понеслось…Для начала прочтите хотя бы вот это:
Родиться где-нибудь в провинции,
где местность как-то не рифмуется;
и здесь рождаются провидцами,
но тают на осенних улицах.
Родиться где-нибудь в провинции
и там отбыть глухую карму…
Ведь не подняться выше «вице-»,
Как под сосной глухой кустарник.
Я с полудеревенской пожни, -
такие не выходят в люди;
меня сорвать легко и можно, –
ну что поделаешь, я – лютик.
Мои деревья – меценаты,
И гонорар мой нищий – лето.
Приснившегося халифата
я за придворного поэта.
Букетом странных моих вымыслов
к конвейеру привьюсь навряд ли.
Я ветром гнут, я снова выпрямлюсь, -
ну что поделаешь, я – мятлик.
Мне век не выразить, пропащему, –
эмир, давно истлевший, белая
сирень – коронные заказчики,
и ничего тут не поделаешь.
Автор этих строк Евгений Петрович Шешолин родился 9 декабря 1955 года в Краславе (Латвия). Детство и школьные годы прошли в Резекне. Учился в Ленинграде, в политехе, всего один год. Затем – Псков: студент пединститута, учитель сельской школы (Невельский район), возвращение в Псков. Именно здесь он прожил последние 10 лет своей жизни, три из них – в домике на Красногорской, что возле храма Константина и Елены (не сохранился, к сожалению). Погиб трагически в Даугавпилсе 27 апреля 1990 года, был выброшен из окна. Поэту не было еще тридцати пяти. При жизни были единичные газетные публикации в Пскове и Латвии.
С поэтом Артемом Тасаловым, близким другом Евгения Шешолина, мы мирно беседуем за вечерней чашкой кофе. Оговорюсь сразу: здесь я попробую изложить лишь самое, на мой взгляд, интересное из беседы, так как всю ее привести просто нереально. Сидели долго, забыв про время.
– Как и когда вы познакомились?
– В 1976 году, я поступил на естественно-географический факультет псковского пединститута. Женя старше меня на 2 года, он учился уже на III курсе того же факультета.
– Вот, оказывается, где водятся поэты! А все ищут их по традиции (или инерции?) на филфаке… Что вас друг к другу притянуло, как считаешь?
– Для меня это единственный друг в жизни. У нас оказалось не просто много общего, но, общаясь, мы словно друг в друге отражались, формат восприятия мира совпадал – мой и его. Дружба, по-моему, явление редкое. Я не отношусь к тем людям, у которых есть дар дружить. С людьми обычно схожусь нелегко. Женя – это нечто совершенно особенное.
Он был жаден до мира и до его узнавания, интересы его были очень широкими и неформальными. Парадокс в том и заключается, что такой распахнутый к миру человек оказывается одинок и не нужен миру.
Каждый человек воспринимает такие вещи болезненно. Но, вероятно, это и есть удел настоящего художника. Ван Гог – до чего был жаден до жизни, но мир при жизни его не узнал. А надо ли об этом знать заранее – что изменится отношение к художнику после его ухода? Рука времени выжимает человека творящего, как губку, до последней капли с тем, чтобы созданное им вошло в культуру и передалось следующему творцу. Такая вот эстафета – в отсутствие самого бегуна. Что, видимо, подтверждает существование человечества как огромного единого человека в разных временах и пространствах. И мы этого не можем осознать, хотя мистики говорят, что мир един…
Домик, где жил Женя.
– С Женей на такие темы говорили?
– Только с ним и можно было говорить на такие темы.
– Почему так много восточного в его стихах?
– Шелошик (таким ласковым именем называли Женю друзья) был и западным человеком и восточным буквально: мать – полячка, отец – татарин. В его творчестве встретились и органично уживались, казалось бы, противоположные культуры – восточная и западная. В нем запад узнает себя в востоке, восток – в западе. Изучал фарси и переводил персидскую поэзию сам.
– Как, даже не с подстрочника?
– Нет, со словарями и подлинником на фарси. Его переводы уникальны именно тем, что он всматривался в стихи с точки зрения языка; кроме того, он глубоко проник в суфийскую мистику, без чего нельзя правильно понимать классическую персидскую поэзию.
– Серьезным был?
– Да, хотел быть профессионалом, изучал историю литературы, теорию стиха, поэтику персидской классической поэзии. Женя понимал про себя, что он – поэт, а поскольку был большой талант, у него все получалось очень органично, в том числе – замечательные стихи. Когда освоил формы персидского стиха – переводил таких гениев, как, например, Хафиз, Галиб, Рудаки и др., – он стал писать русские стихи в персидской форме.
– Отношения его с религией какими были?
– И в Бога верил, и крещен был, правда, в католической церкви. Но за год до смерти принял православие. Священник Владимир Рубчихин (церковь Константина и Елены) принял его в православие через Таинство Елеопомазания.
Артем Тасалов, Мирослав Андреев, Евгений Шешолин.
– Увлечения были? Такие, чтобы чуть ли не ночи напролет вас не отпускали?
– Шахматы. Турниры устраивали, кто-то даже купил шахматные часы. Играли всерьез, в силу I-II разряда. Нас было четверо, и мы рубились ночи напролет. Некоторые партии даже записывали (единичные записи сохранились), изучали шахматные дебюты, читали Набокова – он был прекрасным шахматным композитором. Словом, мозги держали в тонусе… Две партии из трех у меня выигрывал Шелошик.
– Итак, вас было больше в Пскове, не только ты да Женя?
– В 1979 появился Мирослав Андреев (из Рыбачьего, что на берегу Иссык-Куля), он привнес сюда Индию, интерес к восточной философии. Анатолий Нестеров из Пицунды, Игорь Паначев – из Полоцка, если не ошибаюсь….
– Да и ты сам из Москвы. Смотрю я на вас троих (ты, Женя и Мирослав) на фотографии, гуляющих по Питеру. Совсем не похожи на приехавших в столицу провинциалов. Твой небрежно перекинутый через руку плащ выдает стиль… Интересно, как вам жилось в провинциальном Пскове?
– Да, мы все были приезжими, потому и не смотрели по сторонам, не соотносили себя со здешней ментальностью и неписаными правилами жизни. Порой нас пытаются изобразить несчастными, гонимыми поэтами, а мы просто были самодостаточны, а для этого необязательно печататься в официальных изданиях и быть членами СП. Правда, Женя поначалу посылал повсюду свои стихи – безрезультатно. В итоге не стал ждать милостей от официоза, занялся самиздатом. Вместе с Мирославом Андреевым они создали поэтический альманах «Майя», один из номеров которого удалось переправить в США. Константин Кузьминский – уникальный человек, входивший в питерскую богему, к тому времени уже жил в Штатах и издавал антологию «У Голубой Лагуны»), куда он постарался собрать все достойное внимания из русского поэтического самиздата.
– Сейчас для наследия Шешолина время вдруг оказалось подходящим. Если 10 лет назад, когда библиотека на Конной проводила шешолинские чтения, скромно названные вечером его памяти, у нас в руках была лишь одна скромная книжечка его стихов «Измарагд со дна Великой», то сегодня – только успевай отслеживать…
Наконец, прямо сейчас в городе проходят Шешолинские чтения, посвященные его 60-летию.
– Я очень рад, что, наконец, интерес к творчеству Жени входит в культурное поле Пскова.
Впервые за последние десятилетия в Пскове такой резонанс получает творчество поэта иного – не советского – формата и такого масштаба. Это принципиально иная ментальность, иной образ мира, что важно для обогащения культуры Пскова и для придания ей еще одной системы координат.
Я благодарю Артема за беседу, а вас, друзья, приглашаю на литературный вечер памяти Евгения Шешолина в Центральную городскую библиотеку в среду, 9 декабря, в 17.00.
А с утра (с 10.00) в рамках Шешолинских чтений в ПсковГУ пройдет международная конференция.
«Вижу его как всегда задвинутую под стул винтом ногу, распахнутый забор ресниц и глаза. О боже, я никогда лучше и красивее глаз не видел и у женщин. Чистый изумруд, нет, скорее измарагд. Да что там, они отражали все его естество, глубочайшим образом только ему присущее. Они вбирали весь мир… Я его любил… А его все любили. Сочетание хрупкости и упрямства, удивительного эстетства и мягкого, совершенно обворожительного образа мысли, абсолютно не принимающего всего того, что мешает человеку быть человеком. Я так и помню, как он, распахнув глаза-озера, говорил нам (мне): «Ну, Толик, это же маразм!» Приговор окончательный и обжалованию не подлежал». (Из воспоминаний Анатолия Нестерова)
Автор: Ольга Кошелькова
